голос стал тише, но каждое слово звенело, как сталь: — И что ты с ними будешь делать, сам провозгласишь себя императором? — спросил он, наклонив голову набок, словно изучая интересный экспонат в музее. — Он жив, отец. Пока Иван Константинович дышит, ты — никто. Просто очередной вельможа с золотой игрушкой в руках. Ты можешь сколько угодно потрясать этой короной у себя над головой, от этого царем ты не станешь… Трубецкой замер, его рука, готовая ударить, повисла в воздухе, словно подвешенная на невидимых нитях. Слова сына вонзились в него, как осколки шрапнели, пробивая броню его самомнения, вскрывая потаенные сомнения, которые он так тщательно скрывал даже от самого себя. Князь отступил на шаг, глядя на Никиту со смесью ярости и странного, почти болезненного восхищения, невольного уважения к прямоте и ясности мышления юноши. Мальчишка был прав, и это бесило его больше всего — признать собственную ошибку было сложнее, чем признать поражение от чужой руки. Никита Львович медленно повернулся к обзорному экрану, где чернота космоса простиралась бесконечно, изредка озаряемая далекими вспышками умирающих кораблей — словно звезды, гаснущие одна за другой. В его голове роились мысли, одна коварнее другой, сплетаясь в причудливый узор возможностей и новых планов. Иван Константинович — сто процентов кость в горле, да. Но что, если эта кость исчезнет? Что, если мальчишка вдруг… перестанет быть проблемой? Что, если трон освободится? Он подошел к панели, взял скипетр и медленно повертел его в руках, будто взвешивая не только массу золотого жезла, но и тяжесть своих амбиций, свои шансы в этой большой игре. Металлический стержень, увенчанный гордо расправившим крылья золотым орлом, был холодным и тяжелым, как его собственные амбиции, нереализованные и оттого еще более яростные. Действительно, в глубине души Трубецкой давно лелеял эту мечту — возложить корону на свою голову, превратиться из простого имперского адмирала в государя и самодержца Всероссийского, владыку звезд и планет. Он часто видел этот образ в своих снах: себя на троне в Большом Императорском Дворце на Новой Москве-3, окруженным сенаторами и министрами, склонившими головы перед его величием, беспрекословно выполняющими каждое его желание. Но живой император, пусть и ребенок, по-прежнему стоял у него на пути как непреодолимое препятствие. Хитрюга Васильков увел его, обманул всех, оставив Трубецкого с пустыми побрякушками, словно ребенка с блестящими безделушками. И теперь этот чертов контр-адмирал где-то там,