Единственное, что я знал, так это то, что если уже попался «на карандаш», то считай на этом всё.

Поэтому я кивнул:

— Ты прав, Енох, надо бежать. И чем быстрее, тем лучше.

— И экзамены ты сдать не успел, и аттестат не получил, — расстроенно забормотал Енох.

Но я перебил:

— А Моня и Мими где?

— Не знаю, — буркнул Енох, — уже вторые сутки где-то в городе шляются.

— Экзамены они мне теперь уже и не дадут сдать, — апатично проговорил я.

— Но без аттестата ты же работы не найдёшь, — вздохнул Енох. — Тебя даже в аптеку не возьмут.

— Да мне теперь в России делать нечего. Надо мотать заграницу.

— Надо было сразу туда ехать, когда ещё деньги были, — проворчал Енох.

— Хотел же как лучше…

Остаток времени мы обсуждали с Енохом, как мне лучше сбежать — сейчас или по дороге.

Решили, что лучше по дороге. Потому что уже начиналось утро, народ потихоньку просыпался (хоть после того происшествия особо и не спали) и во дворе постоянно кто-то крутился — то прачки пошли, то повариха с ведрами протопала за водой, то дворник вышел за дровами.

Я сидел на кровати и размышлял, как лучше это всё провернуть (Енох улетел подслушивать, что там у очкарика происходит), когда дверь брякнула и в карцер заглянул заведующий, Александр Степанович.

— Капустин! — говорил он торопливо, свистящим шепотом, поминутно оглядываясь на дверь, — что ты опять натворил? Это ты Наташу… ну, это… кокнул? Зачем он тебя в допр забирает?

— Нет, Александр Степанович, — замотал головой я, — его отцовские деньги интересуют. Он решил, что я знаю, где они. А Наташа — это повод.

— Но ты же знаешь! — вспыхнул заведующий, — мы же договаривались, что ты в Москву поедешь. Откуда он узнал?

— Мне это тоже непонятно, — сказал я, — кто-то узнал и слил ему информацию. Может, это вы?

— Капустин! — фыркнул заведующий, но услышал предупреждающий свист во дворе и заторопился прочь. Дверь опять захлопнулась, скрежетнул замок.

— Заколебали уроды, за деньгами Генкиного отца охотиться, — зло подумал я, — мне они и самому пригодятся. Если, конечно, они существуют.

В карцере я сидел почти до самого обеда. Обо мне все словно забыли — никто не приходил, завтрак мне так и не принесли.

— Уроды! — злобно думал я, стуча зубами от холода.

Спасть не мог — мысли мешали. Жизнь сделала настолько крутой вираж, что сейчас спать было никак нельзя.

Я умылся и попил из-под краника ручного умывальника отдающую привкусом ржавчины воду. Других вариантов всё равно не было, никто не позаботился о том, что воспитанник может захотеть пить.

— Садисты уродские! — эпитеты у меня с каждым часом становились всё сочнее.