Через некоторое время я услышал громкий шепот. Мимо моей платформы пробежали люди, сама платформа их, очевидно, не заинтересовала. А я лежал, затаившись, почти не дыша.
Но обошлось.
Когда голоса и шум стихли, Енох сказал:
— Всё, они побежали дальше. Но ты, Генка, всё равно лежи тихо, они ещё могут вернуться.
— Как долго лежать? — прошептал я.
— Насколько я понял из того, что говорил дежурный, то этот состав часа через два куда-то отправляется.
— Енот, так узнай куда именно? — забеспокоился я. — Не хватало ещё приехать в какой-нибудь Узбекистан.
— Чем плох тебе Узбекистан? — спросил Енох и расхохотался. — Там арыки, ишаки и аулы. А ещё цветущие сады, виноград, лепёшки на тандыре и баранина.
Но я не хотел в Узбекистан. Я хотел в Европу.
Глава 5
Я очнулся и растерянно посмотрел по сторонам. Где это я?
Сильно пахло хлоркой и какими-то лекарствами, аж забивало дух. Запах был противный такой, въедливый. Я поморщился. Что-то не нравится мне здесь.
Сильно не нравится.
Я находился в больничной палате. На койках, застеленных старенькими, но чисто выстиранными белыми простынями, лежали, стонали, вздыхали, храпели человек десять людей. У крайнего слева мужика голова была перебинтована полностью, только нос и один глаз виднелись из-за бинтов. Он напоминал мумию. И постоянно стонал.
Я повернул голову посмотреть, что там справа и тоже застонал — затылок прострелило острой болью.
Переждав головокружение и тошноту, я осмотрел всё своё тело — это показалось мне самым правильным в данной ситуации.
Так вот, кроме головной боли (голова у меня тоже оказалась перебинтованной, но не так сильно, как у того человека), я почти не чувствовал левую ногу. Откинув одеяло, я на неё посмотрел — слава Богу, нога на месте. Просто её, видимо, так туго перебинтовали, что я потерял чувствительность. Я попытался пошевелить пальцами — и не смог.
Больше ощутимых повреждений у меня не было, если не считать синяков и большой ссадины, щедро замазанной зелёнкой, на правой руке. Ну, хоть это радует.
Затем я попытался вспомнить, что произошло. И не смог. Опять боль, опять тошнота.
Хотя имя своё я вспомнил сразу — Олег Борисович Ермаков. И всё. Дальше — ничего.
Ну ладно, раз имя помню, уже легче. Остальное, надеюсь, постепенно припомнится. Или же кто-то мне расскажет.
Вошла медсестра. Пожилая и строгая.
— Уколы! — сухо сообщила она, взяла какой-то прямо конский шприц и принялась ставить всем уколы.
Действовала она ловко, так что очередь вскоре дошла и до меня.
— Сестричка, — сказал я, — мне слишком туго перебинтовали ногу, и я не чувствую пальцев.