Самым, пожалуй, циничным из наших маленьких теневых бизнесов была вторичная эксплуатация литературного контента. У нас заказывали рекламу писатели, продвигающие свои книги. Ну как, книги — эскапистские фантазии о великой любви для женщин и о великих свершениях для мужчин. Что же, мы умели находить целевую аудиторию и для того, и для другого; некоторые из пришедших по нашим объявлениям читателей книги покупали, другие предпочитали ввести автора и название в поисковой строке с прибавкой «читать бесплатно»… Парочка из тех пиратских сайтов, куда они переходили, тоже принадлежала нам. Однако, как писал один действительно великий фантаст, дармовой закуски не бывает. Там для чтения любой книги нужно было просмотреть несколько рекламных объявлений — из тех, знаете, где крестик «пропустить рекламу» на самом деле переводит на сайт. Едва ли любители пираток много покупали, но нам клиенты за клики и переходы платили исправно.
Авторы, теряющие продажи, писали в администрацию пираток то слезные просьбы, то гневные меморандумы. Некоторые угрожали судом. Сколько угодно — пиратские домены регистрировались в нейтральных странах по хитрой схеме.
В этом круговороте мелочной лжи мы и барахтались. И Дахау приносили немалую прибыль, и себе на хлеб с маслом зарабатывали. Дазуров, разумеется, был в курсе наших мутных схематозов, и его все устраивало — по крайней мере, до поры. С Олей я продолжал встречаться и после его возвращения, по-прежнему не зная, чем это для меня обернется.
Наш роман теперь больше напоминал гостевой брак, чем какую-то там роковую страсть. Оля перевезла ко мне махровый халатик и пушистые тапочки, расставила в ванной косметику, стала готовить на моей кухне. Готовила она здорово, я уже устал от еды из доставок. С серьезных фильмов мы незаметно перешли на сериалы. Секс делался все ярче — мы становились ближе. Я сделал для Оли копию ключей от своей квартиры.
Любил ли я Олю? Не знаю. Единственной женщиной, которой я признавался в любви, была Катька. В двадцать один год это казалось естественным и неизбежным, и я, конечно же, всей душой в это верил. Время показало, что любовь — не фантазии в затуманенной гормонами головушке и не страстные соития на чужих кухнях, а годы размеренного быта, когда близкий человек бывает любым — раздраженным, больным, усталым, злым. Любовь, если она вообще существует — не вспышка немыслимого счастья, а экзамен, который надо сдавать день за днем; и мы с Катькой его провалили. Оба, как я теперь понимал, провалили. Потому Оле я громких слов не говорил и был благодарен, что она их и не требовала.