— Может, они и так не потребуются, — чуть поникнув, ответила она, уставившись в пол. — Ну найдут её, как первую. Что дальше?

— Или не найдут, — пожал плечами Анчар, поджигая фаербол, чтобы снова закурить. — Или она и вовсе не умирала. Печатную фотографию подделать несложно. Вернуть человека к жизни после распятия — тоже. Тебе такое в голову не приходило, а, панкуха?

Она не ответила, так и продолжила смотреть в пол. Что-то её выбило, затриггерило. Ей просто нечего было ответить.

Анчар вновь надел шлем. При создании слепка на столе панкухи был раскрыт коммут со страницей нотного стана. Он присмотрелся внимательно.

— Ну и нетленки же вы шпарите… — скривился он. — Это сейчас все такой сраный пост-панк играют?

Он не видел панкуху из шлема, по крайней мере, пока не приблизился бы к ней достаточно близко, чтобы программа подсветила её контуры сквозь виртуал. Только услышал:

— Чё?

— Музыка на твоём коммуте. Это же дичь голимая.

— А ты дохрена шаришь, что ли? Тебе чё не нравится?

— Был у меня товарищ в группе, хотел лабать рок «не как у всех». И как-то он приносит нам своё сочинительство, а там бас-бочка на слабую долю, и не в бридже, а в основном элементе. И начинает нам рассказывать, как это дохуя оригинально, настоящий андеграунд! Вот эти вот твои попытки писать партии для соло-гитары в терцию, а не в стандартные интервалы — в ту же степь. Глупо претендовать на авангард, не освоив базу.

— М-м, — протянула она.

Анчар снял шлем. Панкуха смотрела на него уже не так, как раньше. Всё ещё с подозрением — но было и что-то ещё.

— И далеко пошёл твой этот друг?

— Не далеко. Его убили.

— Это не моё, — ответила она после долгой паузы. — Наш вокалист наизобретал. Говорит, что это охуенно.

— Ты, похоже, так не считаешь, иначе не стала бы спихивать ответственность на него. Мой тебе совет — не слушайте вашего ебанутого вокалиста, дайте ему петь ртом то, что нравится всему коллективу и пишите нетленки вместе. Подумай над этим, панкуха. И подумай над всем остальным. Мы ещё побеседуем. Возможно, ты и не откроешь мне карты мироздания, но кое-какая информация, сказанная тобой свободно и честно, может на многое повлиять.

Он оставил её одну. Разбитую — но, похоже, не самим фактом вероятной гибели сестры, а своей ответственностью за всё это. Она слишком плохо её знала. И не очень уважала — вот что её должно было угнетать. Все материалы дела, от показаний других студентов до биографий девушек и их поведения в соцсетях говорили о том, что сёстры словно существовали в отрыве друг от друга. Панкуха собирала алко-трипы, тихоня-сестра занималась своими делами. Быть может, именно ни черта не знать об этих «делах» — и было самым душераздирающим для панкухи. Едва ли она винила себя за её пропажу, если, конечно, она к этому непричастна. Но не понимала — или боялась понять — что за жизнь вела её сестра.