— Я доложу о ваших предположениях властям, — сказал Арехин.

— Большего я от вас и не жду, — встал со стула Циолковский.

Конвоиры отвели старика в камеру, и тут же, спустя каких-то четверть минуты, в допросную влетел человек в форме без знаков различий.

— Я особый сотрудник Куберляцкий. Кто вы и по какому праву допрашиваете моего подследственного?

Говорил он нейтрально, в любой момент будучи готов либо разгневаться, либо подобреть.

Арехин молча положил под лампу мандат, выданный Дзержинским. Куберляцкий хотел взять его, но Арехин не отодвинул бумагу:

— Только из моих рук.

Щурясь и шевеля губами, Куберляцкий одолел текст. Арехин знал его наизусть, сам же и сочинял по известной шпаргалке:

«То, что делает гражданин Арехин Александр Александрович, он делает по моему приказанию и на благо Революции. Все органы власти и ВЧК в первую очередь, все большевики, все граждане России обязаны оказывать предъявителю сего мандата всемерное содействие по любым вопросам. Препятствие его действиям расценивается как злостный саботаж и пресекается на месте»

— Чем… Чем я могу вам помочь?

— Принесите все, что у вас есть на Циолковского.

— Сей момент, — Куберляцкий сорвался с места. Минут через пять он вернулся с тоненькой папочкой и протянул Арехину.

Арехин раскрыл ее, перелистал страницы, исписанные скверным почерком.

— Изложите своими словами.

Куберляцкий осторожно начал:

— Поступил сигнал, что он сотрудничает с белогвардейцами.

— Кого из белогвардейцев арестовали?

— Никого… пока.

— За три месяца — никого? Хорошо, какие он назвал имена?

— Никаких… пока.

— Так что ему вменяется в вину?

— Не наш он человек. Тайный враг советской власти, сторонник восстановления монархии.

— Из чего это следует? Где показания свидетелей?

— Показаний пока нет, но я работаю…

— Три месяца? Не долго ли?

— Я уже кончаю, — Куберляцкий старался угадать, чего ждёт от него Арехин. — Думаю, дать ему год лагерей, а там, может, и свидетели появятся.

— Так, гражданин Куберляцкий. Три месяца ты разрабатываешь старика… Сколько ему, шестьдесят три года, шестьдесят четыре? Бывший уездный учитель. Учил детей мастеровых, прачек, безотцовщину. И он, по твоему, заговорщик, лютый враг советской власти? Три месяца ты что делаешь? Бумажки пишешь, соплями по стеклу рисуешь? Видишь это? — Арехин достал маузер. Тот самый, именной, «за героизм» и с гравировкой подписи Дзержинского. — Ты три месяца со стариком валандаешься, а я сегодня здесь, в Москве, одиннадцать контриков положил. Банду кронштадтских. Один. Вот этой рукой. Я думаю, они потому тут гуляют, что ты вместо дела старичками занимаешься. Нужно бы твои дела пересмотреть. Вдруг и старушка-самогонщица сыщется?