Все блистало чистотой, и в воздухе ещё слышался запах краски.

— После ремонта «Еруслана Лазаревич», не сомневайся. И ремонт был дорогой, английский. Денег не жалели. Кто ж наши деньги жалеть будет? — задал риторический вопрос Дикштейн. — Тут давеча крыса местная, норвежская, хотела по трапу на «Еруслана» взобраться. Подошла только — и опрометью улепетнула. Видно, испугалась чистоты.

Каюта была хороша. Не поспоришь. Две просторные комнаты, ванная, ковры, кожаные кресла, мебель — не стыдно помещику средней руки в кабинет. Или в лучшую гостиницу дореволюционной губернии. Дикштейн положил Арехинские вещи в уголок и собрался уходить, но Арехин остановил его:

— Нет, так не пойдет.

Достал из саквояжа стальную вместительную флягу «друг поручика», из буфета взял пару стаканов, разлил водку. Поровну, каждому косушку.

— С новосельем, Иван!

Дикштейн заколебался.

— Не положено вроде.

— Предрассудки. Это же норвежская, норвежскую можно. И вообще, мы во флоте, или где? — и подал пример.

— На флоте, — поправил Дикштейн, взял свой стакан и выпил водку в два глотка.

— Да… Крепка! Ну, я побежал.

Возражений не последовало.

Когда Дикштейн ушёл, Арехин прошелся по каюте. Для ледокольного судна комфорт неслыханный. Или, напротив, именно такими и должны быть настоящие ледоколы?

Он уселся в кожаное кресло — новенькое, совершенно не вытертое. От выпитого слегка кружилась голова, но в целом ощущение было приятное. Главное — исчезло чувство давление Гласа. Само-то давление, очень может быть, никуда не делось, но вот чувство давления алкоголь прогнал.

Арехин посидел минут пятнадцать. Потом почувствовал: «Еруслан Лазаревич» начинает двигаться.

Он вышел на палубу. На часах вечер, солнце где-то за облаками, но света оставалось предостаточно.

Буксир выводил «Лазаревича» на большую воду. На палубе оставались моряки, занятые делом, и он, единственный праздный человек на виду отдаляющегося Бергена.

И опять полоса дождя. Не дожидаясь окончания маневра, Арехин решил обследовать корабль. Но далеко в обследовании не продвинулся: повстречал Горностаева.

Тот выглядел утомленным.

— Как прошла погрузка? — спросил Арехин.

— Горе одно, а не погрузка. На «Вольном Янтаре» оказалась едва ли половина грузов, которые значились по документам. Остальное осталось в Риге… или вовсе существовало только на бумаге. Не одни мы ушлые. К тому же местные рабочие роптали, говорили что-то о дурных предзнаменованиях, о снах Хельги Лагерлеф, это, как я понял, местная колдунья, о сверхурочных. И как-то ловко у них и колдунья и сверхурочные в одну фразу укладываются. Раз по документам сорок тонн груза, плати за все сорок. Я бы не заплатил, но Птыцак велел всё делать быстро и без шума. Ладно, перегрузили в трюм. Смотришь — плакать хочется. Трюм-то большой, а груза чуть. Расплатились и за фиктивные тонны, и за ночные, и за северные, и за дождевые, и сверхурочные откуда-то набежали у них, видите ли, рабочий день в четыре часа заканчивается. В общем, рабочий класс Норвегии умеет отстаивать собственные интересы, им дашь палец — оттяпают руку. Будь в России хотя бы половина таких рабочих, сидел бы царь на троне по сей день.