– Наташа, это всё бесполезно. Архангела тебе не остановить. Он будет мстить, ему закон не закон. У него свои понятия, которым он беспрекословно следует. Повторяю, моя участь предрешена. Вполне возможно, что я не переживу сегодняшнюю ночь.
– Серёжа, я не могу понять одного. Зачем, Архангельский допустил наше свидание с тобой? Он не мог не знать, что ты в курсе смерти киллера и соответственно поведаешь мне об этом, – озадаченно интересуюсь я, отчаянно ища логику в действиях Алексея. – Что это за хитроумный план? К чему все эти игры?
Сергей с сомнением пожал плечами и ровным голосом произнёс, – мне его не понять. Возможно это его изощрённый план. Ты всё равно рано или поздно узнаёшь обо всём, а так у него есть прикрытие, выражаясь жаргонным языком «отмазка».
Метаю пылающий взор на дверь, которая внезапно отворяется и на пороге появляется надзиратель, который всё тем же командным голосом, провозглашает, – свидание окончено. – Обвиняемый, Воробьёв Сергей Васильевич, на выход, – безэмоционально освобождает руку Сергея, но лишь на мгновение, чтобы затем перевести уже обе руки за спину и сковать их.
– Прощай, Наташа, – произносит Сергей и нежно улыбается, стараясь изобразить хладнокровие.
Спешно покидаю здание следственного изолятора, не желая оставаться даже лишней минуты в этом богом забытом месте.
Выхожу на улицу и жадно поглощаю чистый кислород, который не пропитан болью, унижением и кровью каторжников. Кажется, что моя кожа впитала в себя затхлый запах, хочет скинуть одежду и смыть с себя грязь. Но вот беда, физически смою грязь, а что делать с нравственными муками. Как избавиться от них?
– Наташа, всё хорошо? – взволнованно интересуется Архангельский, когда я ленивой походкой с непроницаемой маской холодности, подхожу к нему. – Давай, садись в машину. Я тебе говорил, что это место не из приятных. На тебе лица нет, одно бледное пятно, без признаков жизни.
– Скорбное выражение, – колко отвечаю я.– Именно такое лицо становится у человека, когда он узнаёт о скоропостижной смерти. Представляешь, Лёша-Солдат, убит.
Пристально наблюдаю, как меняются черты лица Архангельского, от былой взволнованности и мягкой улыбки не остаётся и следа. Они сменяются гневной гримасой. Лобные мышцы начинают непроизвольно сокращаться, брови грозно спускаются к переносице, кожа стягивается, превращаясь в устрашающую маску, глаза меняются, форма становится заострённой, вместо тепла и заботы, в них вспыхивает красный пожар, агрессивный взгляд фиксируется на мне, как на главном источнике раздражения.