Я коротко, без лишних эмоций, пересказал ему события того вечера: прием, пьяный Орлов, публичное оскорбление моих спутниц и брошенный вызов.
Рихтерович слушал, задумчиво потирая свой подбородок. Когда я закончил, он нахмурился, и тут его словно осенило.
— Погодите, коронер… Орлов… А не вы ли тот самый человек, о котором он последние два года гутарит во всех кабаках, где надирается до поросячьего визга?
— Понятия не имею, — сказал я. — Я ж с ним не надираюсь по тем самым кабакам.
— Тот, который его сестру, как говорят, поматросил и бросил.
— Ну, было дело, — сказал я без лишнего стеснения. Раз оно было, то и скрывать нечего в данной ситуации. Мне нужен был преподаватель, так что я собирался завоевать его доверие всеми возможными способами. И, как мне казалось, прямота и открытость играли первостепенную роль. — Не то, чтоб даже матросил, Феликс Рихтерович. Вы мужчина, сами знаете, как оно бывает.
Он понимающе покивал.
— И в самом деле, не в пятнадцатом веке живем. Люди свободные. Но за то, что он девушек оскорбил так грязно — это весомая причина. Хотя и вы, Виктор, тот еще негодяй. Не скажу, что я люблю сплетни или слушаю россказни, но про вас в городе не говорит только ленивый.
— Не без этого, — согласился я. — Так что, каково ваше итоговое слово?
— Вы должны понимать, Виктор, во что вы ввязались. Дмитрий, может, и вечно пьяный болван, но он очень, очень умелый фехтовальщик. Мы с ним учились у одного мастера пусть и в разные годы. У старика Леблана. А это о многом говорит в кругах фехтовальщиков. Конечно, сам-то Орлов мне даже сейчас, в мои годы, в подметки не годится, — сказал он с легкой, пренебрежительной усмешкой, — но и считать его алкоголиком, который пропил все свои навыки, — фатальная ошибка. Рефлексы у него в крови. Он вас на них в миг прирежет, если допустите хоть одну ошибку, — он выдержал напущенную паузу — В целом — идет. Три раза в неделю. Понедельник–среда-пятница.
— Время? — уточнил я. — У меня еще работа, к сожалению или к счастью.
— До которого часу вы работаете? — уточнил он.
— До восемнадцати.
— В девятнадцать тридцать. У меня. И без опозданий, как и прежде, — сказал он уверенным тоном. — А иначе буду наказывать.
— Как? — поинтересовался я с нотками веселья в голове.
Он сделал очень суровое лицо, хотя было видно, что он тоже забавляется.
— Больно. Очень больно, господин коронер.
— Что ж, на этом, думаю, все, — сказал Феликс Рихтерович, поднимаясь с места.
Мы встали следом. Он лично проводил нас через весь дом к выходу. У массивных дверей он повернулся ко мне и протянул руку. Мы обменялись крепким, деловым рукопожатием.