— Так это что-то вроде гигантского концертного зала? — задумчиво проговорил, когда мы вошли внутрь. Несмотря на то, что мои ботинки были на мягкой подошве, шаги эхом отражались от потолка и изогнутых стеклянных стен. На первом этаже причудливого сооружения располагались несколько пустых вольеров, стоящих по кругу вдоль стен, а в самом центре находилась массивная клетка. Уверен, это место раньше выглядело потрясающе, когда его наполняли экзотические животные, но и в самом запустении сквозило что-то притягательное.

— Да, звук очень хорошо разносится по помещению, — сказала Шелли, слова поднялись к потолку, отразились от стен и многократно усилились

— Может, ты споёшь что-нибудь для меня? — выпалил я, не подумав.

Шелли широко распахнула глаза и удивлённо на меня посмотрела.

— Я просто вспомнил, как ты пела во время представления в Голубую ночь. Никогда не слышал ничего прекраснее. Если тебе не сложно, спой пожалуйста…

— О, хорошо, — смущённо пробормотала она, её щеки стали такими же пунцовыми, как и волосы. — На самом деле у меня нет выдающихся способностей к пению.

— Шелли, расслабься. Это всего лишь я, и здесь нет никого, кроме нас двоих, — приободрил её, поднял лицо за подбородок, наклонился и нежно поцеловал в губы. — Знаешь, тогда у меня не нашлось слов, чтобы описать те ощущения, что возникли от твоего пения, но сейчас, узнав тебя получше, кажется, понял, что тогда чувствовал.

— Что ты п-понял? — она так мило заикнулась, что я не удержался и чмокнул её в нос. С такого близкого расстояния я чётко видел каждую мелкую деталь на её красивом лице: золотистые ресницы, на носу едва заметные мелкие веснушки…

— Твой голос, — пояснил ей. — Теперь понимаю, что так звучат сама страсть и желание. Думаю, именно тогда ты впервые поймала меня в свои сети.

Во взгляде Шелли, похожей на маленькую испуганную канарейку, застыли боль и страх, причину которых я никак не мог понять. Да, Бёрнса правильнее назвать скорее куском дерьма, чем мужем, но он мёртв, и ей больше нечего бояться.

— Макс, я… — начала она, но договорить не смогла. Прикусив нижнюю губу ровными белыми зубами, она горько заплакала.

— Шелли, дорогая… — в её взгляде скопилосьслишком много печали, а боль ощущалась как моя собственная, поэтому заключил её в объятия, чтобы хоть немного утешить. — Ты чего?

Вместо того, чтобы ответить словами, она прикрыла глаза и начала тихонько петь тем завораживающе красивым, чарующим голосом, который я так хорошо помнил.

В той короткой песне я не понял ни слова, но общее тоскливое настроение уловил. Шелли, закончив петь, расплакалась ещё сильнее. Женщины! Вот ни черта не понимаю!