— Всем здравствуйте, — произнес я на английском и перешел на русский: — Пол, прошу вас, убедите собравшихся леди и джентльменов меня выслушать.

Это уже реакция — увидел волнение среди некоторых военных, явно возжелавших меня сначала повязать, и только после разбираться кто такой. Гольдштейн посмотрел на меня странно и со смешанными чувствами, но возражать не стал. Заговорил быстро, обращаясь к самому деятельному из присутствующих — вскочившему со стула мордатому четырехзвездному генералу, объясняя, что лучше бы меня послушать, раз я здесь оказался.

— Меня зовут Аксель Алексеев, я пришел сюда как Посланник Системы, — снова по-русски произнес я и посмотрел на Гольдштейна. — Пожалуйста, переведите и расскажите, что такое Система в значении перехватившего управление семью мирами процедурного алгоритма.

Я мог бы и сам с собравшимися на английском пообщаться, но в серьезных переговорах лучше с переводчиком. Это даже не вопрос идеального знания языка для восприятия интонаций и намеков, а банально потому, что в таком режиме есть время обдумать свои слова, ответы и аргументы. Чем, пока Гольдштейн сейчас объяснял собравшимся про Систему как управляющую функцию семи миров, я и занимался.

Гольдштейн уже закончил, так что я продолжил.

— Система открыла мне двери и создала доступ на ваше сверхсекретное мероприятие с определенной целью. Моя задача — предотвратить ядерный апокалипсис, который вы собрались устроить эскалацией конфликта. И прежде всего хочу сообщить, что если это все же произойдет, то каждого из вас обязательно найдет такой же как я незваный гость.

Вот это не очень удачно получилось, судя по реакции после того как Гольдштейн перевел.

— Вижу, не все из вас принимают мои слова во внимание, но я бы посоветовал относиться ко мне максимально серьезно. Пусть я вполне обычный человек, но представляю сейчас по-настоящему высшие силы, так что в некотором смысле не я сейчас думаю, а меня думают. Если вы конечно понимаете, о чем я.

Последние пару фраз произнес машинально, по инерции. Видно, что меня не воспринимают всерьез и поэтому уже лихорадочно думал, как в сложившейся ситуации мне может помочь остановка времени, с учетом условия использовать ее «без изменения пространственных значений ближайшего окружения».

Гольдштейн между тем перевел мои слова. Должное внимание к собственной персоне я видел только у него, да у пары секретарей-референтов, остальные смотрели пустыми взглядами как на досадную помеху, и с этим надо было что-то срочно делать. Но перед тем как я заговорил снова, темный творец-основатель остановил меня жестом и заговорил, тоже на русском.