Но оценить местные красоты я толком не успела: мой взгляд зацепился за вереницу черных тонированных машин, агрессивно выезжающих из леса на единственную дорогу.

— Баб Вер, они там… — у меня от страха заплетался язык, зато в онемевших ногах вдруг появилась невиданная сила. — Они приехали за мной! Они ищут меня! Они хотят меня убить! Дьявол, помните, вы сами говорили?!

— Так, тихо, не кипишуй. А ну, пошли быстро! — старушка решительно машет рукой, указывая путь.

Я семеню за ней, в панике бросая последние взгляды на приближающиеся автомобили. Баба Вера откидывает тяжелую крышку и показывает на темный погреб. Я без раздумий спускаюсь по хлипкой лестнице.

Иронично: совсем недавно примерно в такой же сырой подвал меня угрожал запереть Дубровский. А теперь я спускаюсь в него сама. Совершенно добровольно.

Я готова снова погрузиться во тьму, лишь бы не возвращаться туда, где меня ненавидят и желают мне смерти. И я совершенно не уверена в том, что это не сам Дубровский отдал приказ пустить меня в расход, чтобы потом не объяснять моему отцу, как именно он со мной обращался.

Если моего отца вообще еще интересует моя судьба. Возникает стойкое ощущение, что в один миг из любимой, избалованной дочери я превратилась в жалкого изгоя. В таракана, за которым с фонарями охотится целая банда.

Сидя в подвале, я стараюсь даже не открывать глаза — здесь это всё равно бессмысленно, темнота абсолютно кромешная. А потом еще и крепко зажимаю уши ладонями. Звуки в этой сырой тишине становятся такими громкими, объемными и пугающими, что хочется завыть, рвануть наверх и просто подставиться под пулю, лишь бы обрести покой.

Сколько я так просидела на мешках с картошкой — не знаю.

— Эй, Поля! Ты там еще не отошла к праотцам?

— Нет. Я тут, — я отнимаю руки от ушей и поднимаю голову. Силуэт бабы Веры на фоне дневного света заглядывает в квадратный проем. — Можно подниматься?

— Давай, вылезай. Уехал твой Бармалей. В каждый дом в деревне зашел. Все сараи обыскал с мордоворотами своими. Денег мне, кстати, за беспокойство подкинул. Щедрый какой, ишь ты.

— Он не со всеми такой, — меня бьет мелкая дрожь, пока я карабкаюсь по ступеням наверх.

— Стой-ка. Варенья там заодно захвати. И баночку груздей. Вон в том углу стоят.

Вылезаю на свет, щурясь от бьющего по глазам солнца.

— Думаете, он больше не вернется?

— Вернется. Сказал, завтра с собаками приедет. Так что давай-ка баньку затопим, вымоем тебя как следует, чтоб отбить городской дух. А потом пойдешь в сарай — свиней кормить и чистить за ними.

— Свиней?!

— А ты не смотри на меня так. Там запах такой ядреный, что никакая овчарка тебя не учует. Или хочешь обратно к нему в лапы?