Как быстро мне удалось вывести его из себя, однако!
— Будем соседями, значит, — равнодушно пожал я плечами.
— Ха-ха-ха! — злобно засмеялся цесаревич. — Твои плоские шутки не спасут тебя, Дубов! Я сперва не поверил, что ты действительно попался, но теперь вижу, что долбанный Дубов действительно в моих руках! Как же давно я мечтаю тебя прикончить! Сколько моих планов ты разрушил своим бесцеремонным вмешательством! Не-е-ет… Простой смертью ты не отделаешься… Ты познаешь все пытки мира перед смертью, а потом я выдумаю новые!
— Так я же умру, получается? Если познаю все пытки перед смертью. И только потом ты выдумаешь новые… А я уже умру. Не бьётся твоя математика, отцеубийца.
— Заткнись! — шарахнул по прутьям решётки Алексей, а его лицо исказилось от злобы. — Даже если ты умрёшь, я тебя с того света верну! Я теперь на многое способен… Сила, которой я обладаю, и не снилась моему отцу!
— Ага, пальчики-то не перетруди.
— О… у меня теперь новые пальцы, — цесаревич поднял вверх руку с пальцами из чёрного стекла. — Если твоя подружка вновь попробует их откусить, то умрёт такой ужасной смертью, что сам миг смерти станет избавлением. — Он повёл плечами, скидывая на пол шубу.
Голый торс, на котором была видна каждая мышца, усеивали чёрные руны. Такие же, как у Вергилия, жреца Гилленмора, и как у сына Деникина. Руны, уродливые в своей сути. Руны Саранчи. Я буквально видел, как они пьют из него жизнь и возвращают какой-то странной, изувеченной силой. А ещё прямо на глазах появлялись и росли новые руны.
— Знаешь, Дубов, прежде чем начну превращать твою жизнь в ад, я всё же спрошу… Хоть это и не имеет никакого значения теперь… Зачем ты проник сюда?
— Как зачем? Чтобы убить Тарасова и освободить тебя.
— А? Чего? — опешил цесаревич.
— А, блин, наоборот. Убить тебя и освободить Тарасова. А ты уже понадеялся на спасение, да? — довольно улыбнулся я.
— Р-р-р… — зарычал Алексей. — Как мне надоели твои шутки! Посмотрим, как ты засмеёшься теперь!
Он щёлкнул чёрными пальцами. Звук получился сухой, словно два камня ударили друг о друга. Через миг мир погрузился во тьму.
Не понял… Эй, кто выключил свет?
Глава 8
Темнота была абсолютной. Чёрная, густая, как повидло. А потом пришла дикая боль. Будто раскалённые прутья окунули в самый страшный яд и воткнули мне в глаза.
— Трудно сбежать, Дубов, когда не видишь дороги, не так ли? — глумился цесаревич.
Наверняка гад видел страдания, отражавшиеся на моём лице.
Но я позволил себе лишь миг слабости — просто от неожиданности, — а затем волевым усилием загнал боль ссаными тряпками под шконку в этой камере. Пусть пока там посидит.