волнения благочестивой невесты. А потом священник сказал то, ради чего, по сути, всё это и затевалось. «Можете поцеловать невесту.» И вот тут — внимание — у нас случилось то, чего, я уверена, ни в одной нормальной любовной истории не случается: наш с Эдвином самый первый поцелуй. Самый-самый первый. Не было ни предыдущих, ни тайных, ни случайных, ни «ой, простите, я не хотела» — ничего. Был только тот несостоявшийся в саду, который, строго говоря, и поцелуем-то не был, а так — намерением, обещанием, заявкой на будущее. И вот это будущее наступило. Прямо в церкви. При свидетелях. При священнике. При матушке, которая, я уверена, в этот момент пристально следила за моим лицом, чтобы убедиться, что я не блаженствую чрезмерно. Эдвин шагнув ко мне, наклонился и я успела заметить, что глаза у него были тёмные, внимательные и, как мне показалось, чуть-чуть, на самом донышке, испуганные. Как у меня. И это было неожиданно приятно — обнаружить, что не одна я тут, оказывается, волнуюсь. Он сдержанно коснулся губами моих губ. Совершенно по-церковному, как и полагается у алтаря. Никаких вольностей, никаких излишеств — лёгкое, бережное касание, длившееся, я думаю, не больше двух секунд по моим внутренним часам. Но за эти две секунды я успела почувствовать, что у него тёплые губы. И что он, оказывается, чуть-чуть пахнет — еле уловимо, на самой границе восприятия — каким-то незнакомым мне мылом, и кожей сюртука, и слабым-слабым следом чего-то горьковатого, может быть бренди, выпитого ради храбрости перед выходом. И всё. Он отстранился. Я открыла глаза, которые, оказывается, в какой-то момент сами закрылись — без моего разрешения, между прочим, чисто инстинктивно — и встретилась с его взглядом. И мы оба смотрели друг на друга секунды три, не больше, но в этих трёх секундах было больше всего, чем за всё время нашего знакомства. Левая бровь дрогнула. Чуть-чуть. Самую малость. Только я её и заметила. Потом он подал мне руку. Назад в Уинтерботтом-хаус мы ехали уже не втроём с дамами, а вдвоём с моим, прости господи, мужем. И я всю дорогу думала только одно: муж. Муж. У меня — муж. Звучало настолько дико и настолько неправдоподобно, что я даже несколько раз произнесла это слово про себя, чтобы попробовать привыкнуть. Муж. Дома была суматоха. Гостей, благодаря бурной деятельности местной сплетнической сети, было немного — что меня, в общем-то, скорее радовало, чем огорчало. Поздравляли. Поднимали бокалы. Говорили какие-то торжественные тосты. Эдвин сидел рядом. Иногда касался моей