было всё. И уважение. И сдержанность. И то, что он спрашивает, а не входит. И то, как именно он спрашивает — не нагло, не игриво, не нервно, а вот так, ровно, спокойно, как воспитанный человек. Это был самый сексуальный звук, который я слышала за две свои жизни, объединённые. — Разрешаю, — сказала я, и голос у меня прозвучал на удивление ровно. Откуда взялась эта ровность — не знаю. Видимо, тело мудрее меня и понимает, что в такие моменты дрожать в голосе — это перебор. Дверь открылась. Он вошёл. Без сюртука — видимо, оставил его где-то у себя, — в одной рубашке и жилете, в брюках, без шейного платка. Шейный платок я заметила сразу, потому что я уже привыкла его всегда видеть на Эдвине, и теперь его отсутствие на привычном месте было как маленькое домашнее чудо. Шея у него, оказывается, тоже была. Кожа на ней — тёплого, чуть смуглого оттенка. Я заставила себя посмотреть выше. Выше тоже было хорошо. Он закрыл дверь за собой и постоял у двери секунду — то ли собираясь с мыслями, то ли давая мне возможность собраться со своими. — Лиззи. — Да. И больше мы оба какое-то время ничего не говорили, потому что, видимо, оба не знали, с чего полагается начинать в такой ситуации воспитанному шотландцу и не очень воспитанной саратовчанке. Я встала. Сама не знаю почему. Просто встала. И босиком, в своей идеально-белой сорочке, пошла к нему.Я остановилась перед ним, так близко, что почувствовала тепло, идущее от него. — Я помогу вам, — сказала я. И сама удивилась, до чего у меня получилось ровно. Спокойно. Почти по-хозяйски. — Раздеться. Он чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую. И не сказал ни слова — только опустил руки, давая мне эту возможность. Я взялась за пуговицы жилета. Их было пять. Я начала сверху. Пальцы у меня — надо отдать им должное — не дрожали. Почти. Самую первую пуговицу я расстегнула чуть медленнее, чем следовало, потому что её петля попалась тугая. Вторая пошла легче. Третья — ещё легче. К четвёртой я уже немного освоилась с самой механикой процесса и даже умудрилась поднять на него глаза. Он смотрел на меня. С таким выражением, которое я не возьмусь описать, потому что у меня не хватит слов даже на двух языках. Это было что-то такое — тихое, тёмное, нежное и одновременно очень мужское, очень взрослое, — от чего у меня в животе что-то перевернулось окончательно. Я расстегнула пятую пуговицу. И жилет распахнулся. И тогда — потому что я уже не выдерживала, потому что мы стояли так близко, что не поцеловаться было бы просто невежливо, — я приподнялась на