цыпочки, положила обе руки ему на грудь, прямо на тонкую рубашку, под которой ощутимо билось его сердце — а оно, между прочим, билось ничуть не медленнее моего, я это сразу почувствовала, — и потянулась к его губам. Он наклонился навстречу. И вот этот поцелуй — наш второй, заметьте, поцелуй за всю нашу совместную историю — был уже совсем, совсем не церковный. В нём не было ни сдержанности, ни выверенности, ни тех двух секунд, отмеренных приличиями. Он был долгий, тёплый, чуть неуверенный поначалу, потому что мы оба, я думаю, впервые целовались друг с другом по-настоящему, без зрителей, без алтаря, без священника, бубнящего что-то над ухом, — и нам обоим нужно было сначала привыкнуть к самому факту, что можно. Что наконец-то можно. А потом он положил одну руку мне на затылок и поцелуй сразу стал другим. Глубже. Уверенней. И я почувствовала, что у меня …что у меня окончательно подкашиваются ноги — не образно, не метафорически, а вполне буквально, на физиологическом уровне, — и если бы он не придерживал меня второй рукой за талию, я бы, наверное, очень неэлегантно осела на пол прямо в своей белоснежной сорочке, и вся торжественность момента была бы безнадёжно испорчена. Но он придерживал. Очень крепко. Очень уверенно. Так, как будто всю жизнь только и делал, что придерживал меня за талию, — а не познакомился со мной несколько месяцев назад. Когда мы оторвались друг от друга — а оторвались мы, должна сказать, не сразу, а в несколько подходов, потому что каждый раз казалось, что вот сейчас всё, надо отдышаться, а потом он снова наклонялся, или я снова тянулась, и всё начиналось сначала, — когда мы всё-таки оторвались, я обнаружила, что стою прижавшись лбом к его плечу, дышу как после пробежки на пять километров, и что жилет его, оказывается, уже не на нём, а лежит на полу. Когда я успела его снять — клянусь, не помню. — Лиззи, — сказал он мне куда-то в макушку, и голос у него прозвучал хрипловато, совсем не так, как обычно. — Если вы хотите, чтобы я ушёл, скажите сейчас. Потом я уже не смогу. И вот тут — тут я не выдержала. Простите меня, читатели. Простите меня, девятнадцатый век. Простите меня, белоснежная сорочка с пуговичками от подбородка до пят. Я подняла на него глаза, посмотрела прямо, без опускания ресниц, без скромных уловок, без всех этих благочестивых положенностей, и сказала ровно одно слово: — Останьтесь. Он смотрел на меня ещё секунду. А потом — наконец-то, господи, наконец-то — улыбнулся. Самой настоящей, живой, чуть кривоватой, чуть мальчишеской