Терпеть мне не пришлось ничего. Совсем ничего. Ни одной минуты. Дальше — простите, дорогие читатели, но дальше я уже не буду рассказывать в подробностях, потому что есть всё-таки вещи, которые даже саратовская женщина в чужом теле не станет описывать поминутно. Скажу только, что Эдвин раздел меня сам. И что он действительно сделал всё сам. И что я ничего не терпела. Эпилог Весна. Карета. Опять карета — я, кажется, освоила все возможные позы, в которых беременная женщина может сидеть, лежать, полусидеть и полулежать в шотландской карете, и могу теперь читать на эту тему лекции. Эдвин нас куда-то везёт. То есть везёт не сам, разумеется — сам он сидит рядом со своей законной супругой, то есть со мной, и периодически бросает в мою сторону такие нежно-обеспокоенные взгляды, что мне иногда хочется его потрепать по щеке и сказать «ну-ну, всё хорошо, мама в порядке, мама не лопнет». А вот матушка, к слову, в этом не уверена. — Если она родит прямо в поле, Эдвин, — сказала матушка очень многозначительно и посмотрела на моего супруга таким взглядом, от которого, я думаю, и более крепкие мужчины, чем Эдвин, начинали тихонько креститься. — Если она родит прямо в поле. Я надеюсь, вы понимаете, что я скажу вам в этом случае. — Мне рожать через два месяца, мама, — сказала я капризным голосом. Капризным — потому что беременной даме, как я успела выяснить, можно. Беременной даме можно вообще практически всё. Это, надо признать, единственный плюс положения, который полностью компенсирует все его минусы — а минусов хватает, поверьте, я составила список. — Да, — ответила матушка непреклонно, — а живот словно завтра. Живот и в самом деле был… выразительный. Не то слово. Ехать в карете с таким животом было занятие, прямо скажем, на любителя, и я уже минут двадцать как мысленно проклинала и весну, и Шотландию, и того, кто придумал кареты как способ передвижения. — Куда мы едем? — спросила я в десятый раз. — Скоро, — ответил Эдвин в десятый же раз. И посмотрел в окно так, как будто за окном происходит что-то невероятно интересное, а не очередное серо-зелёное шотландское поле под мутным весенним небом. Скоро действительно случилось. Карета остановилась. Эдвин выпрыгнул, помог выйти матушке — она крякнула, — потом подал руку мне. Я выгрузилась, придерживая живот, как выгружают особо ценный, но крайне неудобный груз, — медленно, аккуратно, с непременным «уф» в конце. Мы стояли посреди поля. Просто поле. Пшеница. Речка. Чуть поодаль — кучка камней, аккуратно сложенных, и какая-то неопределённая