есть о нашей, между прочим, теперь уже о нашей — будущей вискикурне. Про ячмень. Про торф. Про воду из реки, которая, оказывается, особенная. Про медные перегонные кубы, которые он уже заказал. Про сроки, про бочки, про склад, про сбыт. Я слушала. Кивала. Задавала уточняющие вопросы. И — поскольку, как выяснилось, беременность не мешает мне думать о цифрах, а скорее даже подстёгивает, — дала ему пару советов по поводу ведения бухгалтерского учёта на новом производстве. Про двойную запись. Про разделение операционных и капитальных расходов. Про то, что неплохо бы сразу вести отдельный учёт по бочкам, чтобы потом не сойти с ума при расчёте выдержки. Эдвин остановился на середине поля и посмотрел на меня как-то по-новому. — Вы и экономикой интересуетесь? — Да, — ответила я без ложной скромности. Потому что какая уж тут ложная скромность, когда я этим интересовалась десять лет подряд, причём за деньги. — И чьи труды вы читаете? Я, признаюсь, ожидала этого вопроса. Перебрав в голове всех экономистов, которых могла припомнить, я отсеяла тех, кто ещё не родился, тех, кто только что родился, и тех, кого здесь точно не печатают. И остановилась на одном — самом безопасном, самом проверенном варианте. — Луку Пачоли, — ответила я. Не соврав, между прочим, ни на грамм. Я Пачоли действительно читала — в университете, на курсе истории учёта, и даже сдала по нему какой-то реферат. Эдвин чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую. — Я тоже его читал. — Тогда нам, — сказала я, беря его под руку и разворачивая обратно в сторону кареты, — есть что обсудить. Потому что матушка, я видела краем глаза, уже не могла. Она уже отчётливо просилась домой, к спицам, к камину, к чашке чая и к креслу. И мне пришло в голову, что обсуждать бухгалтерский учёт XV века по дороге обратно в карете будет, во-первых, познавательно, а во-вторых — отвлечёт меня от моего собственного живота, который к этому моменту уже довольно явственно намекал, что природа природой, а ему пора в кровать. Мы шли обратно по полю. Я — под руку с мужем, обсуждая методы записи хозяйственных операций. Матушка — впереди, перекатываясь с ноги на ногу. Эдвин — пытаясь одновременно слушать меня, придерживать меня и не наступить на подол моего платья. Пшеница — шелестела. Шотландия — была Шотландией. … Матушка, как выяснилось через два месяца, была права. Нет, не насчёт того, что я рожу прямо в поле, — до поля дело не дошло, — а насчёт большого живота. Большой живот не зря был большой. Я родила двойню. Девочек. Назвала их Меган