деревянная конструкция, по которой я с первой попытки не смогла понять — это начало стройки или, наоборот, чьё-то заброшенное безобразие. Матушка немедленно начала недовольно расхаживать туда-сюда, перекатываясь с ноги на ногу, как очень солидная и очень раздражённая утка. Кряхтела. Охала. Демонстрировала всей пшенице в радиусе ста метров, что её, благородную леди Эмму, вытащили из дома на природу против её воли, и она этого так не оставит. А ко мне подошёл Эдвин. — Лиззи, — сказал он, и в его голосе появилась та особая интонация, которая у него обычно появляется, когда он собирается сказать что-то торжественное, — тут первый камень. И подвёл меня к этой самой, простите, фигне. К каменно-деревянному непонятному сооружению посреди поля. Я в первую секунду честно подумала, что мой благовоспитанный, безупречный, всегда сдержанный супруг наконец-то спятил. Что год, проведённый рядом со мной, не прошел даром, и теперь он возит беременную жену по полям и показывает ей кучи камней. Логичное завершение, в общем, ничего удивительного. Но потом он начал объяснять. И объяснил мне, что по моему — заметьте, моему! — совету, который я когда-то, кажется, в шутку обронила, он, оказывается, всю зиму вёл переговоры, изучал, считал, советовался — и теперь, вот, начинает строительство собственной вискикурни. Виски. Своего собственного шотландского виски. И вот этот камень — самый первый камень в фундаменте. И я обязана его увидеть. Потому что — это его слова — без меня и не было бы никакого виски вовсе. — Вот как? — сказала я. Сказала вроде ровно, по-светски, с лёгкой иронической ноткой — потому что иронию из меня и беременность не выбила, — но внутри у меня, надо признать, что-то сделало кувырок. — Да, Лиззи, — сказал Эдвин. И тут я подняла на него глаза и увидела, что он волнуется. По-настоящему. Не показно, не для красоты, не для драматического эффекта — а вот так, по-человечески, как мальчишка, который показывает маме первый собранный гербарий и боится, что мама скажет «ой, какие сорняки». У моего идеального шотландского супруга, оказывается, тоже бывают такие моменты. И от того, что я их теперь умею различать, у меня внутри что-то опять перевернулось. И иронию мою — как рукой сняло. И сарказм — туда же. Ну раз ему это важно, подумала я, значит, и мне важно. Значит, никаких хмыканий, никаких поднятых бровей, никаких «ну-ну, виски-винокурня, какая прелесть». Сейчас будем серьёзно. И я действительно прослушала длинный, подробный, чрезвычайно обстоятельный рассказ о его — то