у матушки. Матушка тихо охнула. Не поворачивая головы, я почувствовала, как она застыла с чашкой на полпути ко рту. Лорд Эдвин не ответил сразу. Он неторопливо отпил чай, поставил чашку на блюдце, промокнул губы белоснежной салфеткой, аккуратно сложил её и положил рядом с тарелкой. Каждое его движение было таким выверенным, таким точным, таким невыносимо неторопливым, что мне захотелось перегнуться через стол и как следует тряхнуть его за безупречные плечи. — Вам не стоило извиняться, Элизабет, — сказал он наконец, и в ровном негромком голосе мне послышалась настоящая, тяжёлая усталость. — Вернее, не так. Вам жаль, что я это услышал. Не жаль, что вы это сказали. Это разные вещи, и мне не хотелось бы путать одно с другим. Он был прав. Мне действительно было жаль не того, что я сказала. Мне было жаль только того, что он это услышал. И он увидел это мгновенно — сквозь мою вежливость, сквозь опущенные глаза, сквозь старательно ровный голос. А ещё через секунду до меня дошло нечто другое. Более важное. Он сказал правду. Он вырос в мире, где каждое слово подбирают тщательно. И вот этот человек только что сказал мне в лицо, прямо, без обиняков, без смягчающих вводных и спасительного «впрочем», что моё извинение — ложь. Не потому, что хотел уязвить. Не потому, что мстил. Просто потому, что так думал. Я перевела взгляд на него и замерла с чашкой в руке. Он уже не смотрел на меня. Пил чай, чуть повернув голову к тёмному окну, за которым угадывались смутные очертания ночного розового сада. Длинные тёмные ресницы опускались, бросая на скулы лёгкую тень, потом снова поднимались. Я почему-то не разглядела их днём, на крыльце, а теперь вдруг заметила — и, совершенно не кстати подумала, что в моём мире за такие ресницы женщины платили деньги и ходили к мастерам. Я тут же одёрнула себя. Отвела глаза. Допила остывший чай, не чувствуя вкуса. Ужин закончился тихо, без новых происшествий, и я была за это благодарна: сил на потрясения у меня не осталось. Матушка тяжело поднялась, опираясь на мою руку, и я повела её наверх. Я помогла ей лечь, расстегнула корсет, укрыла одеялом и потом долго сидела на краю кровати, терпеливо и тихо, пока дыхание у неё не выровнялось, пока ворочание не стихло, пока маленькие подслеповатые глаза не закрылись и измученное немолодое лицо не обмякло в подушках. И только тогда я вышла. Тихо притворила тяжёлую дверь, постояла в тёмном коридоре, привалившись спиной к холодной стене, и вслушалась в тишину огромного чужого дома. Он сказал правду. Прямо, глядя