— Дядюшко, волею судеб я оказался в твоих владениях, но хочу пройти их без злого умысла или ущерба тебе и твоей нечисти. Прими скромный дар от рубежника.

В прошлый раз обращение было более неформальным. К примеру, я опустил всю длинную часть (потому что мы с лешим оказались уже знакомы), а «дядюшку» заменил на «батюшку». В тетради Спешницы дозволялось использовать и первый, и второй вариант. Тогда, опираясь на внутреннее чутье, я решил сказать «батюшко». И точно не прогадал. Сейчас появилось ощущение, что нужно максимально дистанцироваться от местного хозяина.

Тот заставил себя подождать. Я чувствовал присутствие сильного хиста, но лешак не торопился выбраться наружу, чтобы познакомиться. То ли просто наблюдал за мной, то ли испытывал терпение. Жалко, что нельзя врать. Я бы сказал что-то типа: «Похоже, в этом лесу нет хозяина» и пошел. А сейчас приходилось просто терпеть.

Наконец среди могучих стволов деревьев показалась низкая, но невероятно кряжистая фигура. Будто кто-то выкорчевал ветвистый корень и вдохнул в него жизнь. Леший все еще отдаленно походил на человека — маленькие узкие глаза, приплюснутый нос, обвисшие щеки, но в некоторых нюансах угадывался возраст, а отсюда и долгая связь с лесом.

Левая щека оказалась покрыта то ли мелкими спорами грибов, то ли бородавками, брови по цвету больше походили на густой мох, а по толщине на реинкарнацию Брежнева, ноги же оказались босы. Хотя, судя по тому, как кольцами свернулись желтоватые ногти, едва ли эта нечисть сможет найти подходящую обувку.

Для себя я определил, что лешаку явно больше двухсот, но меньше пятисот. Нечто среднее, скажем, около трехсот. Наверное, он очень остро реагирует, когда на опушках его владений появляются трактористы, изводит их почем зря.

— Здрав буде, дядюшко, — поклонился я, чувствуя себя ни много ни мало прям русским богатырем. Таким, который болел в детстве или лежал на печи на низкоуглеводной диете.

— И тебе не хворать.

Голос лешего оказался скрипучим, как карканье старой вороны. А взгляд крохотных глаз при этом просвечивал круче всякого рентгена. Вроде ничего плохого не произнес, но на меня буквально пахнуло неприязнью. Как ни старался леший, но наглого кощея он разглядывал секунды три. А после его взгляд окончательно растворился в белом оперенье Куси.

— Я вот с чем пожаловал. Моя нечисть, — я нежно погладил грифониху по холке, — вошла в детородный возраст. Простор ей нужен, да и видел я, что у тебя грифоны водятся.

Произнес, а сам мысленно чертыхнулся. Вот ведь, хотел сказать «слышал», но проклятая правдорубка все вывернула на свой лад. Когда же это уже закончится?