Не пошла. Орала. Я, конечно, призналась. Та обостренная благоглупость, чтобы самой за все поступки отвечать, во мне жила еще с пеленок. Простояла в углу до прихода родительницы. И нет, это было не страшное наказание. Страшное мне устроила мать. Она сказала, что не станет читать мне книжку на ночь.

Мне было три с половиной. Книжку — мое ежевечернее окно в сказку — захлопнули перед носом. Положили рядом и сообщили: «Хочешь сказку — читай сама». Мать ушла на кухню, оставив маленькую Киру в гордом одиночестве. Ну, это она так думала. Одиночество Киры Вороновой навсегда закончилось тем вечером. Потому как Кира взяла оставленную книгу, открыла, нашла знакомые картинки, воспроизвела в памяти слова, которые говорила раньше мама. И… соединила.

Родительница той меня вернулась, с ее же показаний, спустя два часа. Узрела дочь с книжкой на коленях. «Давай, горе мое, почитаю», — сжалилась. — «Только ты пообещай так больше не делать». «Не надо, я — сама», — гордо ответила дочь. И с того дня читала сама.

Эти же чудики и вовсе мне дали часть, которую я сама надиктовала моей-нынешней маме. В моем присутствии, под моим зорким оком.

«Ну, тупы-ые», — голосом незабвенного Михаила Задорнова протянула в моей голове Кира Воронова.

Розовым цветом выделено нужное место, которое предполагается сыграть. Наверное, следовало попросить, чтобы мне прочли, а не выделываться.

Я сажусь прямо на пол. Помощничек дергается ко мне, но Ян останавливает его жестом.

В роли девочки-куклы минимум реплик. Куклы — они, как правило, молчаливые… Но девочка, которую я подкорректировала, до становления фарфоровой игрушкой может говорить. Смертельно больная малышка, истощенная, малосильная, но для отца у нее всегда находится слабая улыбка и обращение.

— Дье…

История берет начало во времена давнишние, когда отца звали «дье[1]».

В голосе — радость и искренняя детская привязанность. И попытка скрыть боль. Девочка так хочет если не быть, то хотя бы казаться здоровой. Чтобы отец не тревожился…

Я-прошлая не всегда пребывала в здравии. Мне тоже приходилось улыбаться, чтобы любимый не волновался обо мне.

Эпизод в розовой маркировке отыгран. Однако зрители молчат, а встать и поклониться — это не наш метод.

Я тянусь дрожащей рукой вперед. К воображаемой чаше с лекарством. Еще одной мерзкой горечи, которую надо выпить, будто сладкий мед. Чуть подрагивают губы. Глаза неотрывно глядят вперед, на «отца». Возвращаю «чашу» «отцу»: воздух воздуху. Улыбка, имя которой — нежность.

— Стоп. Снято, — не своим голосом говорит режиссер Ян.

Камер в студии нет. Как и оператора.