Я на минуту-другую впала в замешательство. Человека живого рисовать коротенькими и почти деревянными в плане моторики (с учетом всех моих стараний) пальцами?

Да вы издеваетесь, учитель?

Девушка, миловидная и приятная как в виду, так и в стиле общения, сидела с отстраненным лицом.

И тут я вспомнила, как придумала в свое время ход для героини-художницы. Он назывался: видение руки.

То есть, героиня в какой-то момент уходила в себя (когда вернусь, не знаю), и позволяла подсознанию и рукам творить на холсте все, что им заблагорассудится.

Я это придумала? Мне и убеждаться на практике, рабочая ли метода или чушь собачья.

Сначала ничего не происходило. Лист, карандаши, в пальцах зажат черно-белый. С него всегда все начинается, верно? Мы задаем контуры, затем обозначаем свет и тень.

Как порядок и хаос.

И лишь потом приходит время цвета.

Чирк… неуверенная линия. Вроде пол или земля под ногами. Точка. Отсюда надо рисовать человека. Ну не «палка-палка-огуречик» же тут должны появиться?

Точка. Карандаш давит на лист, грозясь продырявить его насквозь.

«Ну видь же ты уже!» — мысленно вопию к руке, которой пора бы уже «прозреть» и начать творить.

Затем я моргаю. И когда веки и реснички поднимаются, передо мной лежит уже не белый лист.

«Рояль педальный, а не виденье руки!» — мой ужас так всеобъемлющ, что я чуть не начинаю материться вслух. На русском.

Глаза, как два больших овала. Хорошо рифмуется с: провала.

Мои глаза, как два овала.

Я тонко чувствую запах провала.

Как-то так.

Провалом не пахнет, им смердит.

Это не рисунок. Это мрак, трэш, угар и жирненький намек на расчлененку. Вот, что «увидала» моя верхняя конечность. Как теперь это развидеть?

И, что страшнее, как исправить до того, как увидят взрослые?

Мама на рисунке угадывается. Портрет в полный рост не таков, как выставляют в Эрмитаже. Напомню: я-прошлая с изобразительным не дружила от слова вообще. Что явно сказалось.

Лицо… нет, не похоже. Что-то накалякано в стиле: «Я обозначу брови-глаза-нос-рот штрих-пунктиром и замажу все остальное однородным желтеньким».

Зато мамину длинную юбку я вполне узнаваемо нарисовала. И фартук кухонный. А совсем хорошо и различимо у рученьки моей вышел тесак.

Дала волю подсознанию, называется. Оно и вытащило один из ярких, запоминающихся моментов. Второй по яркости, навскидку — это когда она валяется в беспамятстве на полу. Это еще с красными колготами на лбу, а вокруг расползаются черные змеи из мокрых волос.

Что теперь делать-то?

Первый вопрос, который должен задать учитель при виде такого эпичного полотна: все ли у вас в семье благополучно? Ну не должен деть моего возраста рисовать холодное оружие.