Глава II. Изменяя жизнь Отказ от выживания Примечательно, что «Первый манифест сюрреализма» начинается с того, что ставит под сомнение тот способ существования, который, дабы отличать его от увлекательной и многогранной жизни, называют «выживанием»: Так далеко заходит наша вера в жизнь, в самое что ни на есть недолговечное в жизни – а я подразумеваю именно настоящую жизнь – что в конце концов вера эта угасает. Человек, сей неугомонный мечтатель, который с каждым днём всё больше ропщет на свою судьбу, едва ли может пересчитать те предметы, которыми ему довелось воспользоваться и которые достались ему в силу его легкомыслия или в результате усердного труда – как правило, всё же второе, – ведь он готов работать и по крайней мере не прочь попытать удачу (или то, что он называет удачей!). Теперь же он стал большим скромником: он знает, что за женщины у него были, он помнит, какие нелепые истории с ним приключались; богатство или бедность ему ни к чему, в этом отношении он словно новорождённое дитя, а что же до мук совести, то, признаться, он и без них прекрасно обходится. В том невыносимо заурядном образе, который нарисовал нам Бретон, не хватает только истории. Несомненно, тоска по великим мифам, до сих пор преследующая сюрреалистические мечты, связывает в тугой узел космические величины и отдельные приключения, пусть даже речь идёт о приключениях самых обычных людей. Совокупность вымышленных реальностей и реального вымысла образовывает таким образом вселенную, где каждое событие равноценно знаку, где от слов и движений как по волшебству вспыхивают загадочные искры психического электричества. Сюрреалистам так и не удалось осмыслить падение мифа и его превращение в спектакль, присвоенный буржуазией. Под конец они лишь принимают к сведению яростный топот и нетерпение, которые стали признаками враждебности всех творческих людей, от романтиков до дадаистов, по отношению к сложившемуся под давлением рыночной системы порабощающему сгустку безжизненной духовности и бездуховной жизни. За романтическим бунтом (начиная с Шелли и заканчивая Карлом Зандом [35] и Ласенером [36] ) последовало яростное эстетство Вилье де Лиль-Адана и погружение в символизм, вычурность театрализованного декадентства и смерти. Кровавое шутовство 1914–1918 годов наполнит настоящим содержанием мрачную образность Роллина́ и Гюисманса и станет сюжетом для барочных декораций, противоречиво отражавших вкусы и представления об изысканной жизни. Национализму удалось сделать из заунывного празднования