сюрреалистической системы мифа. Эта система существовала до тех пор, пока были живы Пере и Бретон, которым – за счёт подлинности собственных начинаний и желания закрепить эту систему в своего рода центре парусности – удалось навечно придать ей видимость жизни, паруса действительности. Если постараться следовать этой линии жизни по её художественным и литературным виткам, то взору открываются все испытания и навыки человечества, от которых остался более или менее яркий след в различных культурах. Кажется, будто накануне великих потрясений, когда жажда жизни собирается торжествующе сжечь на костре мёртвую культуру, сюрреализм решил выхватить из старой культуры всё то, что стоит забрать с собой в новые формы жизни. Такая попытка синтеза, не пропускающая ни одной затейливой причуды разума или нравов, сыграла решающую роль в формировании наследия этого века. Если правду говорят, что перед глазами утопающего пролетают кадры всей его жизни, то сюрреализм стал последним сном уходящей под воду культуры. Среди изобилия оставленных нам богатств вклад Лотус де Паини, пожалуй, самый долговечный из всех: её полуинтуитивные, полурациональные изыскания нацелены на то, чтобы определить значение «чувствования» – как единицы мышления, ощущения, чувства и действия – у примитивных существ, чьи наскальные рисунки уже тогда свидетельствовали о разобщении. Неслучайно она исследует «знание далёких душ» как раз в то время, когда впервые возникает потребность в новом «чувствовании», в многомерной и единой жизни. Лотус де Паини, эта странная личность – которая никогда не участвовала в сюрреалистическом движении, но которую сюрреалисты откроют для себя и признают – должно быть, сошла с тропы воображения, чтобы подарить революции поэтическую целостность старого мира.

Глава VI. Сейчас

Глава VI. Сейчас

Сюрреализм, а точнее его присвоенные, коммерческие формы повсюду: это товары, произведения искусства, рекламные методики, язык власти, отчуждающие визуальные образы, предметы культа. Важно не только и не столько обозначить эти различные коммерческие формы – какими бы несовместимыми с духом сюрреализма некоторые из них ни считались – сколько показать, что они были заключены в сюрреализме с самого начала, так же, как в большевизме изначально была заложена «неизбежность» сталинского режима. Идеологическое естество сюрреализма было его первородным проклятием, которое он непрестанно пытался снять и даже был готов переиграть его на закрытой и таинственной сцене мифа, вызванного из глубин истории.

Сюрреализм обладал ясностью чувств, но этим чувствам так и не суждено было привести его к ясности сознания. Между искусственным раем капитализма и социалистическими райскими кущами он создал некое пространство-время неловких отступлений и притуплённой воинственности – пространство-время, которое система рыночных товаров и спектакля, объединяющая в себе обе части старого мира, подточила до самой сердцевины. И теперь в сюрреализме, как и во всех остальных культурах, мы можем разглядеть радиоактивную частицу радикальности.