творческую деятельность, на мир образов, аналогий, метафор и многозначных слов, выливаются в зачаточную методику, в зародыш науки о человеке, лишённом позитивности, – науки, как можно меньше связанной с профессиональным подходом «учёного» и движимой желанием проводить разнообразные изыскания или же подтверждать эти опыты всевозможными свидетельствами. Знание о человеке и его опытное исследование Поль Нуже, представитель бельгийской сюрреалистической группы, пишет об очень важной для течения сюрреалистов проблеме: Возьмём же самое лучшее из того, что могло быть нашим. Пусть человек идёт туда, где никогда прежде не был, испытывает то, чего никогда не испытывал, думает о том, о чём раньше никогда не думал, будет тем, кем никогда не был. Необходимо ему помочь, подвигнуть его на этот переход, подтолкнуть его к этому переломному моменту – так создадим же будоражащие произведения. Если не учитывать уверенности в шоковой реакции на «будоражащее произведение» (возможность превращения этого произведения в товар и в приспособление для психологического воздействия сюрреализм не предусмотрит), то это высказывание с самого начала отвергает ориентир на знание в чистом виде. Когда в № 1 «Сюрреалистической революции» повторяется изречение Арагона из «Волны снов»: «Необходимо принять новую декларацию прав человека», – то подразумевается, что ни одна мысль, ни одна фантазия, ни одно выразительное средство и ни одно желание не должно оставаться в стороне от революционного проекта. Срыв подобного проекта под эгидой сталинизма и сталинских левых прихвостней свёл сюрреализм до роли накопителя всего того, что можно назвать спецэффектами человеческого. Напрасно Бретон и его друзья будут пытаться наполнить сверкающей риторикой эту кунсткамеру, которая скорее на бумаге, нежели на деле напоминает кабинеты редкостей эпохи Возрождения – им всё равно не удастся полностью изжить дух мятежнического предназначения, которым эти находки были изначально пронизаны. «Нужно развить физическую идею революции», – это пожелание Андре Массона в «Сюрреалистической революции» (№ 3) является одновременно основным критерием человеческого вклада в процесс и выводом, который позволит разграбить и в то же время обогатить музей сюрреалистических познаний в революционный час. И задолго до того, как Бретон поставит в мифическом абсолюте точку революции, в которой индивидуальная история соединится с коллективной, Ги Розей напишет в «Памяти Виолетты Нозьер» строчки, прозвучавшие как отклик на высказывание Андре