не имеет ничего общего с пустословием и сталинистским легковерием арагоновского «Красного фронта». Он плохо уживается с сарказмом («Ж. Кассу – Учёный пёс, М. Арлан – Канализационный сток, Альбер Тибоде – Сохранность-Кариеса, М. Метерлинк – Ощипанная-Птица, Поль Валери – Шут-по-Призванью, Вонючка Кокто…»), за исключением тех случаев, когда оскорбление предшествует или сопутствует событиям, требующим скандальной или жёсткой реакции. Памфлет «Труп», обнародованный по случаю похорон Анатоля Франса, попирает обычай не оскорблять покойников и возвращает в общество практику надругательства. В отличие от литературного оскорбления, слова здесь неотделимы от действия, они будто становятся причиной события и создают прецедент. Подобная поэтическая функция существует и у текста, написанного на смерть Жоффра 1 января 1931 года, за три года до смерти Пуанкаре: Маршал Жоффр Маршал Фош Жорж Клемансо и президент Пуанкаре навсегда в нашей памяти доброй. Пере и Элюар пытаются расширить понятие поэзии и связанного с ней действия, но их призыв к убийству не в силах противостоять упрёкам, с которыми любой вид революционной тактики обращается к безосновательному терроризму: Во Франции наш сортирный Муссолини вновь выполз из сточной канавы. Пуанкаре, как истинно заурядный француз, правит смехотворными событиями и трухлявыми марионетками. Долго ли он ещё сможет подавлять очевидное рвение убийц? Именно Пере вновь смело прибегает к страстному языку гнева и проклятий. «Я не ем этот хлеб» напоминает монотонные песнопения валлийских бардов, которые, по словам Цезаря, вызывали такой ужас у врагов, что те порой падали замертво. В борьбе против притеснений и глупости властей столь сильно выраженное презрение встречается крайне редко. Патриотический героизм не возродится до тех пор, пока слышатся эти слова: Чтоб ты сгнил, Кондамин де ля Тур, Чтоб ты сгнил, бесхребетная сволочь. А истинная роль великих правителей в истории станет ясна, когда дети выучат песенку о Клемансо: Он издох И пускай без остатка Черви сожрут эту падаль А кости станут свистком революции. («Тигровая шкура») Из всего практического языка Пере использовал только чувственную его сторону, его непосредственность. Как и другие сюрреалисты, чей жизненный опыт наделён большей художественностью, нежели опыт революционный, он не экспериментирует с радикальной теорией, а сразу сводит её к некоему идеологическому опровержению языка господствующей идеологии. Бретон же приступил к серьёзному анализу этого языка господствующей идеологии,