фолиант, он вперил в меня внимательный взгляд. — Спрашивай. Я к твоим услугам. Не спеша закинула ногу на ногу и удобнее устроилась в кресле. — Расскажи мне о пророчестве. — Да нечего, собственно, рассказывать. Лан — живой и мёртвый одновременно — уничтожит Нарыв. — А бьющееся сердце зачем? Оракул кинул на меня удивлённый взгляд. — Как ты…? — но замолк, видя мою снисходительную улыбку. — Да, есть такое условие, твоё сердце должно забиться для того, чтобы победить Нарыв. Не знаю, возможно, это станет доказательством того, что лан жив. В пророчестве не сказано. Просто есть условие, и всё. — Скудное у вас пророчество какое-то. Хорошо. А как лан должен спасти ваш жалкий мирок? — Эмм… Здесь тоже не всё ясно, но к Нарыву должны отправиться трое: Венценосный эльф, живой-мёртвый лан и Тёмный Оракул. «Судьба сама вас приведёт к тому концу, что каждый изберёт». — Балуешься стишками? — Это последняя строчка, Айрэ. Но результата может быть два: мир накрывает орда Хель, не оставив ничего живого, или же побеждает свет, и Нарыв уничтожен. Хлопнув руками по коленям, я встала с кресла: — То есть по факту информации никакой. И толку от тебя тоже. Айнон совсем не обиделся и тоже встал со своего кресла: — Что гадать. Пока мы во дворце, это бесполезно. Нужно ехать к Нарыву, и там, я думаю, судьба сама нас приведёт. Глумливо ухмыльнувшись, сказала эльфу: — А я не давала согласия спасать Альвхейм, Айнон. — Посмотрим, Айрэ. От судьбы не так-то просто убежать. Даже если сменить мир. Перестав улыбаться, я пристально вгляделась в Оракула. Ему Дарион рассказал или он сам увидел? В это время эльф сел в кресло и снова взял чашку в руки. — Будут ещё вопросы — забегай, я весь в твоём распоряжении. Не говоря ни слова и не прощаясь, развернулась на каблуках и вышла из кабинета. Мне нужно хорошенько продумать свои действия дальше, а для этого нужна нейтральная территория. Поэтому я пошла не в свою комнату, а свернула в конюшню. Проведаю Бойца, а заодно и освобожу голову от всего лишнего. Мой красавчик был в стойле и бурно радовался моему приходу. В том смысле, что мне снова пришлось налаживать контакт с лошадью, которая напрочь отказывалась признавать кого-то главнее. Но я не расстроилась, я его понимала. Свобода превыше всего — и для него, и для меня. Конечно, ласковые слова и сладкие яблоки, выданные мне конюхом, сделали своё дело. Конь меня подпустил, но фыркал и топтался, показывая, как недоволен всякими посторонними, что тянут к нему руки. И всё же позволил поухаживать за ним. Расчёсывая