Чёрт. До чего же проницательный ублюдок. Буквально каждое его слово — в яблочко. И по поводу нашей дружбы, и по поводу мероприятия. Гречихин всегда ненавидел выступать публично, и сегодня вещал со сцены через силу. Но… у него нет не единого доказательства своей правоты. Да и как он способен прийти к правде, не узнав того, что я попал сюда из другого мира?
— Господин Скуратов, — включился в разговор Степан Андреевич. — Вы так и не ответили на вопрос моего, как вы говорите, давнего знакомого. — голос Гречихина стал спокойнее, он вернул себе адекватность рассудка и, видимо, решил додавить Скуратова. — Вы начинаете высказывать свои внутренние ощущения, свои иллюзии по поводу происходящего, подключать эмоции, но не хотите говорить конкретно. Как высказанная вами версия по поводу нашей кооперации ради того, чтобы навредить стране, укладывается с теми фактами, что мы с господином Воронцовым знакомы всего лишь два дня? У меня складывается стойкое ощущение, что вы хватаетесь за любую ерунду, что может нас опорочить.
— Так! — Николай залпом допил то, что оставалось в бокале, и звякнул им об стол. — Теперь дайте слово мне!
Глава 24
Наконец, император решил вмешаться в наш спор. Что для меня даже немного неожиданно. Неужели ему, всё-таки, не наплевать на возникшие разногласия? Или просто наскучило слушать грызню двух приближённых к нему сторон?
Сейчас и узнаем.
С заметно охмелевшим с начала разговора лицом он поглядел сначала на Скуратова, а потом и на нас со Степаном Андреевичем.
— Вот что я скажу… — начал Николай. — Вы все, сидящие за этим столом, мне очень нравитесь. — улыбнулся и икнул. — Да и не только вы, чего уж тут… но конкретно в этой ситуации — обе стороны! И мне… гм… очень неприятно слушать, как вы между собой ругаетесь. Я честно пытался вникнуть в обе ваши позиции, но… так до конца и не разобрался. Что вы, Михаил Леонидович, что вы, Степан… Андреевич с другом моей дочери. Я думаю, что никто из вас не желает зла нашей любимой стране. Я уверен, что каждый из вас — патриот до мозга костей. И поэтому… гм… давайте жить дружно! — император поднялся со стула и поочерёдно всех нас поцеловал в щёку.
От услышанного хотелось ладонью расшибить себе лоб. Неужели это всё, что он может сказать по итогам нашего спора?..
Решил, значит, сыграть в кота Леопольда, объявив хорошими всех? Но это ведь… твою мать! Идиоту было бы очевидно, услышав всё это со стороны, что правы — мы с Гречихиным. Хотя бы потому, что пытались мыслить рационально и приводили конкретные доводы, в отличие от Скуратова.