Качать права в императорском дворце, стоя перед вооруженной до зубов гвардией, было бы верхом идиотизма. Я с сожалением отстегнул ножны и расстался с боевым ножом. Клинок, казалось, недовольно, тонко гуднул в ножнах, покидая меня.

Ярик, кряхтя и сопя, сгрузил автомат, а следом вывалил целую горсть тяжелых запасных патронов с живицей. Конечно, мы и без оружия представляли опасность, но правила есть правила.

Нас тщательно, но подчеркнуто деликатно просканировали тремя рядами различных рамок, которые гудели, проверяя каждую клеточку тела на предмет скрытой угрозы, и повели по бесконечным, извилистым коридорам дворца.

Стены здесь были местами отделаны полированным уральским малахитом, инкрустированы сусальным золотом и платиной, а под ногами пружинили ковры ручной работы такой толщины, что в них можно было спрятать небольшого диверсанта. Идти в грязных, окровавленных ботинках по этому великолепию было даже как-то неловко. Но, нам не дали времени на переодевание, значит, это уже не наша проблема.

В конце концов нас завели в одну из больших гостевых комнат. Точнее, это был зал, по размерам вполне способный конкурировать с фойе Большого театра. Вся обстановка кричала о тяжелом, давящем люксе: массивные кожаные диваны, в которых можно было утонуть, кресла из мореного дуба, антикварные столики с инкрустацией.

— Располагайтесь. Попрошу посидеть здесь, — бросил наш сопровождающий, не меняя интонации, и бесшумно, словно призрак, растворился за тяжелыми дубовыми дверями, оставив нас одних.

Мы с братом синхронно рухнули на огромный, мягкий угловой диван. Ярик тут же блаженно застонал и вытянул гудящие от напряжения ноги. Я откинулся на спинку, чувствуя, как мышцы, освобожденные от боевого драйва, начинают мелко, предательски подрагивать.

Не успели мы толком выдохнуть, как из неприметной боковой дверцы, сливающейся с панелями, выскользнул слуга в расшитой золотом ливрее. Двигался он так тихо, будто левитировал.

— Чего изволят молодые господа? Чай? Кофе? Прохладительные напитки? — почтительно, с идеальной выправкой и полупоклоном поинтересовался он.

— Мне черного чая. Самого крепкого, что у вас есть, — попросил я, чувствуя, как адреналин окончательно отпускает, уступая место зверской, выматывающей усталости и жажде.

— А мне кофе! — радостно потер перемазанные сажей руки Яромир. Глаза его загорелись. — И сахару туда побольше, не жалейте! Когда еще представится шанс попробовать такую прелесть прямо из личных императорских запасов? Гулять так гулять, брат! Хоть пожрем по-царски!

Слуга испарился и уже через пару минут материализовался обратно с изящным, тяжелым серебряным подносом. Помимо пузатого фарфорового чайника с гербовой росписью и медного кофейника, источающего божественный, густой аромат свежей обжарки, там красовалась плетеная корзинка. В ней, укрытые белоснежной салфеткой, лежали горячие, пышные булочки с корицей, истекающие сахарной глазурью.