— Довольно. Пока что. — слова вырвались хрипло. Он сделал шаг назад, к двери, его осанка потеряла часть прежней ярости, но не напряжение. — Экипаж ждет. Не заставляйте… даму ждать. — Он выдохнул, развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Запах его ярости и отчаяния еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом дорогого мыла и пыли на бархате. Я взял перчатки со стола и направился вслед за капитаном.
Парадный холл встретил меня ослепительным ударом по глазам. Золото лепнины, хрустальные подвески люстр. Они, размером с человеческую голову, отражали тысячи огоньков свечей. И все это кричало о богатстве, наглом и бесполезном. Воздух был густ от воска, дорогих духов… Что-то тяжелое, амбра и жасмин.
А еще была тоска… Гнетущая, как предчувствие похорон. Опера, чтоб ее… Жизнь за царя! Какая ирония. Пьеса о слепой преданности, когда каждый второй в этом проклятом дворце только и мечтает всадить нож мне в спину. Мне бы сейчас быть на Причале №7, слушать, как Орловская кроет матом нерасторопных подрядчиков, или допрашивать Песца о первых шагах легализации его криминального болота. А не готовиться слушать завывания какого-то тенора о любви к тирану.
— Культурный уровень, старик, — Николай влез в голову, его голос завенел ехидством, как вилка по хрусталю. — Неотъемлемая часть образа просвещенного монарха. Обязательная программа для высокородных ублюдков, коими мы и являемся. Император обязан мелькать в ложе, как дорогая безделушка в витрине антиквара. Расслабься, потерпи. Может, Анна сегодня в чем-нибудь… волнующем появится. Все-таки опера — повод!
— Заткнись, сопляк, — мысленно рявкнул я, отгоняя его шепот, как назойливую муху. — Начитался Маккиавелли? Теперь стал рассуждать над природой Государя? Настоящий культурный уровень — это когда твою разваленную империю не растаскивают по кускам алчные шакалы, пока ты слушаешь арии…
В этот миг я поднял взгляд, и воздух словно выбило из легких. Не то чтобы я часто терял дар речи, но…
Они спускались по главной лестнице, как по сцене. Ольга Павловна шагала первой. Несокрушимая, как айсберг, в траурном бархате чернее ночи. Ее платье не струилось… Оно властвовало, поглощая свет. Лицо ее казалось маской ледяного спокойствия. Она лишь скользнула по мне взглядом, оценивающе, как бухгалтер по сомнительному активу. Ну прямо ворона, охраняющая свое гнездо!
Но рядом с ней…
Рядом с ней спускалась Анна.
Она была… сиянием. Не просто красивой, а ЯВЛЕНИЕМ. Платье, раскрашенное глубиной ночного неба, из тяжелого, мерцающего шелка, было усыпано вышитыми серебряными звездами. Каждая служила крошечным маячком. Оно облегало ее фигуру с вызывающей, почти скульптурной точностью, подчеркивая каждый изгиб красивого женского тела. Казалось, это не ткань, а вторая кожа, отлитая из тьмы и звездной пыли.