В голове послышался ехидный, надтреснутый смешок:

«Завяз, Соломон? Боишься показаться дураком без моих воспоминаний? Ладно… Не кипятись… Слушайте…»

Я вдохнул, позволив голосу Николая прорваться сквозь мои связки. Я смягчил подачу, добавив юношеской теплоты, которой во мне не было:

— Он… — начал я, и мой голос слегка дрогнул от неожиданной силы воспоминаний призрака. — он часто смеялся… — Я улыбнулся куда-то в пространство над головой Анны, будто видя картину. — Он смеялся так громко и заразительно, что дрожали хрустальные подвески люстр в Тронном зале. Казалось, вот-вот посыплются. — мое истинное Зрение фиксировало, как Анна замерла, как ее дыхание стало чуть глубже. — Он учил меня держаться в седле… не как императора, а как мальчишку. И сам, бывало, с грохотом падал рядом со мной в грязь, если я не удерживался… В такие моменты отец смеялся громче всех. Он говорил… — мой голос стал тише, задушевнее. — … что сила империи — не в золоте, не в троне, а в спинах тех, кто пашет ее поля, кует ее сталь… Он знал всех садовников в парке по именам. Любил… простые щи из кухни для прислуги больше, чем паштеты с трюфелями. Он ненавидел пафос. И… — я замолчал, будто подбирая слова, глядя прямо в глаза Анне. Видел, как лед в них трещит по швам. — Мама… Она любила играть на арфе. А он мог слушать мелодию часами, сидя у ее ног на ковре, как какой-то простолюдин. Отец смотрел на нее… как на чудо, упавшее с неба… — Настоящая, неконтролируемая влага выступила у меня на глазах, скатилась по щеке. Соленая. Жгучая. — Мама… она пахла ирисом и теплым хлебом… Обнимала так крепко… и так нежно… — голос сорвался в шепот, он был наполнен подлинной, чужой болью. — Без них… во дворце стало… пусто. Холодно. Как в склепе.

Я замолчал, опустив взгляд. Тем временем Николай, отдаваясь эхом в моих висках, сжался в немой, скулящий комок горя. Я ему искренне сочувствовал… А Анна сейчас смотрела на меня не как на императора. Не как на убийцу Глеба. А как на человека. В ее глазах, тех самых, синих, вечно холодных озерах, лед не просто тронулся. Он дал трещины, сквозь которые проглядывало что-то невероятное: растерянность, понимание, и… почти физическая боль от чужой утраты. Почти… жалость.

Оркестр грянул финальный, торжественно-трагический аккорд. Зал взорвался аплодисментами. Анна вздрогнула, словно очнувшись. Её щеки вспыхнули ярким румянцем стыда и смущения. Она резко, почти грубо отвернулась от меня, уставившись на сцену, где актеры кланялись.

— Довольно! — выдохнула она, голос снова стал резким, но без прежней ледяной силы. — Хватит… воспоминаний. Смотрим… финал. Браво, маэстро! Браво!