Габи прошла сквозь брешь в блистательных и прекрасных. Она прошла мимо Брэда Питта. Она прошла мимо Антонио Бандераса с его новой пассией-супермоделью. Она прошла мимо Джулии Робертс, так близко, что могла рассмотреть все морщинки и дряблости, которые обычно разглаживали при монтаже компьютеры. Это были всего лишь знаменитости. Они не могли изменить мир или пострадать от того, что мир меняется, пусть даже из-за инопланетного вторжения. Габи оперлась на перила и взглянула на Чагу.
– Как будто стоишь на прогулочной палубе огромного старинного океанского лайнера, проплывающего у самого берега инопланетного архипелага, – сказала она диктофону.
Контраст между местом, где она застыла, и тем, что находилось за его пределами, был так же велик, как между сушей и морем, и граница казалась такой же зыбкой и неясной. Не было линии, за которой земля переставала быть землей; было постепенное заражение высокогорного леса разноцветными шестиугольниками инопланетного напочвенного покрова, запускавшего между древесных стволов пальцы, усики и странные цветы, из которых складывались пугающие псевдокоралловые формы низовой Чаги. С расстоянием чуждый риф становился все гуще, а деревья редели; лишь самые высокие и сильные выдерживали натиск молекулярных процессоров, тянулись к небу подобно мачтам севших на мель кораблей. В километре за линией прилива от медленно надвигающихся сухопутных рифов взмывала на триста метров ввысь стена красных столбов, прежде чем раскрыться покровом смыкающихся шестиугольных лиственных пластин.
– Великая Стена, – сказала Габи, описывая диктофону раскинувшийся перед ней пейзаж. Дальняя Чага, что поднималась к укутанной облаками Кириньяге, давала о себе знать лишь мимолетными деталями: промельком разжатой белой ладони далекого рукодрева, покачиванием покрытых мхом пузырей, отблесками кристаллов. «Что за лодка может отплыть от подобного берега навстречу этому кораблю тщеславия?» – подумала Габи.
– Семь минут. Тринадцать сантиметров. Дольше, чем большинство.
Пока он не заговорил, Габи не замечала белого мужчину, стоявшего рядом с ней у перил. Она не помнила, стоял ли он здесь до ее прихода или же подошел позже. Невысокий, лысеющий, с постепенно растущим брюшком мужчины в конце четвертого или начале пятого десятка. Кожа у него была смуглой и дубленой, зубы – плохими, а говорил он с акцентом белого африканца. Он не мог принадлежать к числу Прекрасных, и даже к Прессе. Он явно был из Персонала. На нем были ботинки из буйволовой кожи, форма цвета хаки и жилет с множеством карманов – все без малейшего следа обязательной иронии в духе двадцать первого века. Он выглядел как последний из Великих Белых Охотников.