Здесь в России 19-го века удалось реализовать утопию просвещенной монархии. Ну, вот же она! Отец — реформатор, говорящий на пяти языках — русском, английском, немецком, французском и даже польском. Никса — умный, добрый, интеллигентный — вообще идеальный — наследник престола. Просто "Государство" Платона! Почему же так ужасно все закончилось? Что же сломалось? Почему Россией века 21-го правят пигмеи, не озабоченные ничем, кроме своего кошелька.

Саша никогда не был склонен объяснять явления тайными интригами и коварством соседей. Если что-то сломалось, значит были внутренние причины: трещина, гниль, ошибки конструкции. Просто так ничего не падает.

Вторая часть пошла хуже, пару раз ошибся, но ничего — тоже помнил, оказывается. Веселая она какая-то, танцевальная почти, а потом снова светлая печаль. После нее что-то тревожное, опять с ошибками, но ничего: еще немного потренироваться, и все вспомнит. И снова та же тема, что вначале.

Он окончил играть и открыл глаза.

Гогель куда-то пропал, зато рядом стоял Никса.

— Вот это да! — сказал брат.

— Издеваешься? Я раз десять ошибся.

— Да? Не заметил.

— Это единственная пьеса, которую я помню. До болезни я так не играл?

— Даже близко! Ты учился год и ненавидел фортепьяно больше всех предметов вместе взятых.

— Я был такой дурак?

— Я полностью разделял твои чувства. И разделяю. Надеюсь, папá позволит с этим покончить.

— Ты идиот, Никса. Я думал о тебе лучше. Ты потом будешь обливаться горючими слезами и кусать себе локти, что бросил. Потом у тебя не будет ни времени, ни сил. Не повторяй моих ошибок.

— Каких?

— Ну, я бросил через пять лет занятий, а потом очень жалел.

Никса словно не услышал.

— Я больше люблю корнет, — сказал он.

— Трубач, — усмехнулся Саша. — Ну так и я больше люблю гитару. Но фоно — это основа всего.

— Гитару?

— Да, только шестиструнную. На семиструнной не умею. У нас есть гитара?

— Кажется, нет. Но найдем. А что за музыка?

— Ну, ты даешь! Как этого можно не знать, неуч? Это "К Элизе". Бетховен.

— Никогда раньше не слышал, и ты этого раньше не играл. Да тебе и не по зубам бы было сыграть такое.

— Странно, что не слышал, очень известная вещь. Может, не написана еще.

— Вряд ли. Бетховен умер тридцать лет назад.

— Точно? Ну, тогда я тоже неуч, не помню год смерти Бетховена. Может, до России не довалилась еще.

— Может.

— А как ты здесь оказался?

— Пошел искать тебя после урока с Гончаровым. Но в Фермерском дворце тебя не оказалось, и мне сказали, что ты в библиотеке.

— С Иваном Гончаровым?

— Да. Он преподает мне русскую словесность.