сразу, и один из цилиндров покатился по полу, ударился о стену и замер. – Он со мной, – произнесла она. Мара не выпустила руки. – Нет. Она потянула его к центру комнаты, туда, где ещё лежали рассыпанные модули, и двести двадцать второй спотыкаясь сделал шаг, потом другой, а затем упал на пол, не в силах удержать равновесие. Пластиковые детали хрустнули под его ладонью. Элиса подбежала и протянула руку двести двадцать второму. Мара стояла над ними, её рука всё ещё держала запястье мальчика. Ева подошла ближе. – Отпусти его, – сказала она. Мара перевела взгляд на Еву. – Нет, – произнесла Мара. Двести двадцать второй заплакал громче, его плечи вздрагивали, и слёзы оставляли влажные дорожки на коже. Элиса осторожно пыталась разжать пальцы Мары. – Ему больно, – сказала она. Мара посмотрела на свои пальцы, затем на лицо мальчика, и на короткое мгновение её хватка ослабла, но тут же снова стала твёрдой. В этот момент рядом возникла Лиора, остановилась так, что её тень легла на рассыпанные модули, и, не повышая голоса, произнесла: – Достаточно. Она взяла Мару за запястье и разжала её пальцы, затем другой рукой помогла двести двадцать второму подняться. Элиса сразу увела его к стене, где висели тканевые мешки. Еву Лиора мягко отстранила, положив ладонь ей на плечо и направив к противоположной стороне комнаты. – Сядь, – сказала она Маре. Та отошла к окну, за которым голографическая панель показывала медленно вращающийся фрагмент астероидного пояса, и в отражении стекла её лицо казалось чуть бледнее обычного. Лиора обвела комнату взглядом. Да, ни один день не проходил здесь без подобного столкновения, но через два года всё изменится, появятся временные интервалы и предписанные дистанции, и вместо сцепленных рук будут строки протокола, вместо крика – фиксированная пауза, вместо живого импульса – регламентированный порядок, в котором эмоциям останется ровно столько места, сколько допустит инструкция. И эти два года, песчинка для космоса, пролетят для людей незаметно, растворившись в равномерном гуле реакторов, в смене дежурств и освещения, в медленном росте детей и таком же медленном стирании острых углов между ними, и лишь Корабль, равнодушный к человеческим мерам времени, продолжит отсчитывать циклы, принимая каждый вдох и каждый шаг, пока маленькие ладони не станут увереннее, движения – экономнее, а живые импульсы, рождённые сегодня в слезах и сцепленных руках, не превратятся в сухие строки протоколов и схемы маршрутов, где всё будет рассчитано заранее, где каждому