Блядская штанина! Поднимайся! Мои руки трясутся. Я тупо не могу задёрнуть штанину! Поднимаю её, а она вонзается в острие ножа, застревает, мне приходится снова её выпрямить и снова задрать. Подняв глаза, вижу перед собой ступни, покрытые уже знакомым мне кровавым доспехом. Вижу узкие прожилки, тянущиеся от голени до кончиков пальцев, чьи очертания проступают наружу. Поднимаю глаза и внимательно разглядываю доспех. Каждый сустав, каждое место, где тело должно сгибаться, имеет между пластинами крохотную щелку с отполированными до блеска краями. Вначале я не разглядел, но теперь вижу, что все элементы просто усыпаны мелкими сколами и порезами, оставленными хер знает каким оружием. Некоторые царапины похожи на след от когтей.
— Смелый мальчик… — гремит надо мной булькающий голос.
Я поднимаю глаза и вижу ту самую бабу с дредами. Штанина так и не поддалась; снова запуталась в лезвие ножа. Ну, давай же! Давай! Поднимайся! Я должен достать нож…
БЛЯДЬ, КАК БОЛЬНО!
Эта тварь схватила меня за волосы и потянула вверх, к своей роже. Но я не успеваю заглянуть ей в глаза. Она отшвыривает меня прямо отцу в руки. Прижимая меня к себе, отец возвращается в строй и шепчет мне, шепчет грубо, постоянно одёргивая за одежду:
— Что ты вытворяешь? Успокойся!
— Они заберут Роже! — отвечаю я ему. — Они делают ей больно!
— Ты уже ничего не сделаешь! Мы ничего…
Он замолчал, увидев перед собой ту бабу. Оно подошла к нам. Смотрит на меня, сука…
— Смелый мальчик, — словно с издёвкой булькает она. С насмешкой! Меня это бесит!
Затем она поднимает голову и уже смотрит на отца. Закидывает голову на бок, она словно его узнала…
— А-а-а-а, — тянет она, — такого мужчину я не могла забыть, — и кладёт ладонь ему на плечо. — А где же твоя дочка?
Дочка? Мне хочется залезть в воспоминания Отто, но я так сильно перевозбуждён от происходящего на площади, что даже не могу вспомнить своё утро!
— Её нет, — мямлит отец.
— Ну зачем же прятать от нас столь юное дитя? Сколько ей сейчас, лет пять? Ты думаешь, мы заберём вечно плачущее создание и будем с ним нянчиться?
Отец молчит, опустив глаза.
— Мы вернёмся через пять зим, — продолжает она, — и не смей её прятать!
— Я никого не прячу, — тон отца стал чуточку смелее.
— Ты должен был прийти на площадь со всеми детьми! Или ты забыл правила?
— Я пришёл со всеми своими детьми, — отец поднял голову и уставился на бабу, уставился в её глубокие лунки, внутри которых прятались глаза.
— Так и где она?
Трясущимися губами отец промолвил:
— Она умерла.
— Какая жалость, — цинично, без какой-либо жалости, произносит эта сука, — девочка могла бы стать целителем. Ладно, мы выжмем все соки из этой девки, — и поворачивает голову в сторону Роже.