Однако прыгать не стал. В особенности, когда я объяснил ему, что масса тела при этом остаётся прежней.

По-моему, он не сильно понял, чем вес отличается от массы, но уяснил, что вести себя следует осторожно.

— Что ж, — сказал Бесчастнов, разоблачаясь. — Думаю, пора звонить в Москву. Звонить и лететь.

— Что, прямо сейчас? — спросила Наташа.

— Нам — да, прямо сейчас. А вот тебе, думаю, лучше пока остаться. Встретишь родителей, дедушку Серёжи с бабушками, Кофманов, введёшь их в курс дела, побудешь с ними, пока мы не вернёмся. Хорошо?

— Как скажете, — сказала Наташа.

— Так и скажу. А вот папу твоего я бы прихватил на всякий случай. Но это мы скоро решим.

Затем последовал звонок в Москву непосредственно Юрию Владимировичу Андропову — прямому начальнику генерал-лейтенанта.

Я не особо разбирался в иерархии властей в Советском Союзе.

Часть моей памяти, принадлежащая мальчику Сергею Ермолову, не имела насей счёт каких-то исключительных сведений. По вполне понятным причинам — тринадцатилетний советский пионер знал обо всём этом ровно столько, сколько ему официально позволялось знать.

Да и не стремился мальчишка к подобным знаниям. Зачем? Партия — наш рулевой! Так сказано в песне и начертано на плакатах. А из песни, как известно, слов не выкинешь. С плаката — тем более.

Ещё — Советы. Рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, как написано в учебниках и энциклопедиях.

Сейчас — просто трудящихся.

Профсоюзы — об этом вообще краем уха. Равно как и о судебной системе, все знание о которой укладывалось в одну реплику из ужасно смешного фильма «Кавказская пленница»: «Да здравствует наш суд, самый гуманный суд в мире!»

Что ещё?

Армия?

Это не власть — это инструмент власти, о чём прекрасно известно сыну советского офицера.

Остаётся только одна организация: Комитет государственной безопасности.

Легендарная в самом прямом смысле слова.

Прямая наследница НКВД и ВЧК.

Всесильная, всезнающая и во многом таинственная.

Что касается знаний взрослого человека, инопланетянина Кемрара Гели, то он родился и вырос в совершенно другом обществе. В обществе, которое нынешнее советское посчитало бы идеалом. Да и то, уверен, не всё, а лишь его наиболее пытливая и развитая часть, не утратившая пассионарности.

В этом обществе не было (или почти не было) соперничества властей, постыдных или страшных тайн и, уж тем более, организации, целью которой являлся поиск и обезвреживание врагов — сиречь инакомыслящих.

Потому что мыслить иначе позволялось всем.

И даже высказывать свои мысли публично.

При одном условии, — если эти мысли не были откровенно человеконенавистническими и не трансформировались в призывы к насильственному свержению существующего общественного строя.