ответил телепат. Ничего не ответив, Тарая вдруг остановилась у небольшой торговой тележки, сверху донизу заваленной всякой всячиной — от полуразбитых горшков до чучел птиц и животных. Заметив молодых людей, низенький торговец, приторно улыбаясь, вышел навстречу возможным покупателям. — Не это ли ищете, молодые люди? Кровь первого дракона! Самое то для любовного напитка в преддверии праздника Святой Валенты, — произнес торговец, протягивая бутылочку с золотой жидкостью. — Всех драконов истребили еще до вашего рождения. А будь у вас на самом деле его кровь, вы бы не на городском рынке сейчас находились, — с явным презрением к обманщику ответил юный Келдрик. — Ну тогда, может, флакон эльфийских духов для вашей спутницы? — не сдавался торговец. Вместо ответа Келдрик наградил его холодным взглядом, давая понять, что им ничего не нужно. Торговец, покачивая головой и бубня что-то под нос, нехотя отошел в сторону. Не обращая ни на кого внимания, Тарая подошла к тележке и взяла янтарный камушек — такой же, как был сейчас у меня в руке. — Насекомое, застывшее в солнечном камне, зовется инклюзом, — негромко произнесла она, и телепат через ее плечо с интересом посмотрел на янтарь. — Этот уникален. В нем свою смерть нашла одинокая паучиха. Видишь на брюшке белый рисунок, похожий на песочные часы? Это проклятье их вида. — Кто-то проклял этих пауков? — удивился Келдрик. Девочка кивнула в ответ. — Говорят, однажды паучиха укусила сильного мага, и в отместку он обрек весь их вид на одиночество. Легенда гласит, что в мире живет лишь одна особь этого вида, и это всегда самка. Один раз она может произвести потомство — следующую самку, отдав за это свою жизнь. После смерти матери, которая жила в одиночестве, так будет жить и ее дочь, и все следующие поколения. Всего одну ночь паучиха проводит в обществе своего сородича. Ночь, когда одна появляется на свет, а другая умирает. Должно быть, ужасно знать, что ты единственная в мире, и ничего, кроме одиночества, впереди тебя не ждет. — Тарая, как долго ты изображаешь свою мать? — встревоженно прошептал Келдрик. — Я почти ее не помню. Она умерла, когда мне было не больше четырех зим. Келдрик поднял глаза к небу и замер, как и я, осмысливая услышанное. — Даже не знаю, что ужасней: притворяться погибшей матерью или матерью, которую даже не помнишь, — прошептал Келдрик, а затем вновь вернулся взглядом к девочке. — Как же ты ее изображаешь, если совсем не помнишь? — Мама долго болела, и когда отец понял, что конец уже близок, он увез нас