Один из мальчиков подходит к коробке, чтобы достать новые детали, но тут бледнеет и медленно оседает на пол. Тут же медсестра ввозит каталку, укладывает ребенка и вывозит. Остальные смотрят на это спокойно. Они привыкли.

Дина вскакивает и выбегает на улицу — как была, без плаща. Выхожу за ней. Она падает на скамейку, спугнув парочку вышедших покурить санитарок, и плачет навзрыд. Сажусь рядом.

— Эти дети… чем они больны?

— Не помню научных названий… Разные болезни крови, в общем.

Дина отчаянно шмыгает носом. Черт, как бы сейчас носовой платок пригодился… жаль, нет у меня привычки их носить при себе.

— Они… будут жить?

— Большинство — да. Если их правильно лечить.

Дина поднимает на меня лицо:

— Ну да-а, конечно… И ты притащил меня сюда, чтобы разжалобить и развести на деньги, да? Решил вот так меня использовать?

Впервые замечаю, что Дина чем-то похожа на своего отца. Не чертами… взглядом и еще чем-то трудноуловимым. Быть может, облажался я со своим планом. Почему решил, что Рязанцева-младшая способна пожалеть кого-нибудь, кроме самой себя? Пожалуй, не стоит быть слишком сладким.

— Дина, не строй из себя оскорбленную невинность. Ты сама отлично знаешь, что жизнь так устроена. Все друг друга используют. Жизнь была к тебе несправедлива, и с этим уже ничего не сделаешь. Твой отец — рептилоид, он не превратится в заботливого папашу из американских фильмов для семейного просмотра; не проникнется, не преисполнится, не попросит прощения. И с этим тоже ничего не поделаешь. А эти дети — жизнь тоже несправедлива к ним, но с этим еще можно пытаться что-то сделать. Если ты хочешь. Если не хочешь — давай я верну тебя отцу. Можешь хоть до старости сидеть среди игрушек и жалеть себя. Твоя жизнь — твое дело.

Дина сидит сгорбившись, уперев локти в колени. Вздрагивающие позвонки проступают под тонкой блузкой. Не пережестил ли я?

— Да знаю я благотворительность эту сраную, — говорит наконец Дина. — Показуха одна. Фотки с селебами, речи пафосные, самолюбование сплошное…

— Понимаю тебя. Мы, люди, все умудряемся превратить в тупую показуху. Но ты могла бы сделать лучше. Если захочешь.

— Эти дети… так несправедливо с ними все.

— Да. — Осторожно приобнимаю замерзшую девушку за плечи. — Знаешь, своих детей у меня нет пока. Но я много времени проводил с племянницей, пока она росла. А потом… жизнь по-всякому поворачивалась — с какой только мразью я не имел дела. Думаю иногда: неужели каждый из этих ублюдков был когда-то таким вот малышом — доверчивым, беззащитным… добрым? Да, дети наивно эгоистичные, но все равно же добрые. Как это у нас работает, что мы становимся… чем становимся? Что с нами не так, как с биологическим видом? Не знаю…