Под стулом, на котором она сидела, в отблесках пламени поблёскивала алая лужа. Ноги были туго стянуты верёвками. Из верхней части бедра медленно сочилась кровь. Разодранная кофта обнажала ключицы, исполосованные глубокими ранами. Голова с растрёпанными волосами безжизненно свисала вниз.

— Соня!..

Дрожащая рука Макса прикоснулась к её подбородку и приподнял.

— Боже… — От увиденного у него в носу засвербело.

На правой щеке темнел большой кровоподтёк. Из опухшего глаза текла влага. Всю шею покрывали тёмные пятна синяков и ссадин. К рассечённому лбу прилипли тонкие волоски.

— Боже, — повторил он, едва сдерживая просящийся наружу крик.

Макс схватил лежавший на столешнице нож с окровавленным лезвием и стал перерезать путы, стараясь уводить взгляд от количества крови под ногами. Её было много, слишком много…

Тихий и беспомощный голос донёсся сверху.

— Макс…

Он сразу взглянул на неё. Её единственный здоровый глаз смотрел на него. Он отложил нож в сторону и коснулся ладонью её щёки.

— Я здесь, чокнутая ты моя, я здесь…

— Ты пришёл…

У него защипало в глазах.

«Пришёл, но слишком поздно…» — сказал он про себя.

— Я знала, ты придёшь…

Он поцеловал её и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Я вытащу тебя отсюда, слышишь? Донесу тебя до корабля. Ты поправишься, и мы с тобой поплывём, куда ты только захочешь.

— Макс…

— Куда захочешь…

— Макс…

— Не говори, побереги силы. Вот выберемся отсюда и тогда…

Соня засопела, затем её голова медленно опустилась, подбородок коснулся груди.

— Соня? — Он поднял её голову и увидел, как зрачок глаза смотрит на него мёртвым взглядом. — Соня!

У Максима Юдичева существовало негласное правило: плачут только слабаки. Долгие годы он строго соблюдал его и не проливал и слезинки, даже когда судьба пинала его душонку как футбольный мяч, пасуя между жизнью и смертью. Скрипя зубами, он выносил все превратности судьбы, терпел всё её закидоны, но сегодняшний день стал исключением.

Максим уткнулся в грудь Сони и, задыхаясь от душащих его слёз, проговорил:

— Я не должен был тогда оставлять тебя. Прости, прости меня…

Но сказанное им утонуло лишь в скорбящей тишине.

* * *

Лейгур сцепил свои большущие ладони и подсадил Тихона. Мальчишка схватился за карниз и с тихим стоном подтянулся, запрокинув кверху правую ногу.

— Пока всё хорошо, — отрапортовал Эрик, прячущийся за колонной. Он следил за атриумом, где огонёк света, исходивший от патрульного, удалялся всё дальше и дальше. Ещё несколько минут назад они едва не столкнулись с ним (или с ней?) лицом к лицу, вовремя успев спрятаться за стойкой одного из старых баров.