— Станем, если дармовой кончится. А он при таком хозяйстве кончится, помяни моё слово.

Побочное следствие обнаружилось через неделю: баня, топленная теперь почитай ежедневно — соль же варится, дело важное! — сделалась самым людным местом крепости. Промышленные записывались париться с рвением, какого я не видал у них ни на частоколе, ни на батареях; бабы отвоевали себе отдельные часы; Моана с Теей ходили как на службу. Архипыч бухтел, что половина поселения сыскала законный способ не работать вечерами, — и был, разумеется, прав.

А я был доволен. Люди мылись, соль капала, тепло не пропадало зря. Нормальное хозяйство во все века строится одинаково: отходы одного производства — сырьё для другого, а служебная надобность — любимое развлечение персонала.

За полдюжины топок набралось несколько фунтов. Для колонии — слёзы, но походный запас мы закрыли, по домам занимать перестали, и главное — метода работала. Кузнецу я заказал на будущее широкие выпарные противни: раз пошло, будем расширяться.

Соль из моря. Даром. Ну, почти.

Казалось, жизнь налаживается. На следующее утро я встал в убеждении, что все хорошо, все получается и дальше будет только лучше и лучше. Сглазил!

Снаружи вдруг донесся какой-то гомон и крики. Выглянул на крыльцо и оторопел: через двор ко мне неслась баба — простоволосая, в наспех накинутой шали, красная, как её же рябиновые бусы. Бабу звали Фёкла, — жена промышленного из камчатской партии. Летела она так, будто началась ядерная война, ну или, в местном эквиваленте — пришествие Антихриста.

— Судите его, ваше сиятельство! — грянула она с десяти шагов. — Судите ирода! Он нам хряка испортил!

— Кто испортил? Волки?

— Кабы волки! Лейтенант ваш, Сукин! Муж мой хряка с самой Камчатки привёз, на руках, почитай, нёс! Пуще дитя берегли — один производитель на всю крепость! А теперь не хряк, а наказание господне!

По дороге к её двору Фёкла вываливала подробности кусками, не переставая креститься: скотина третий день будто бесом одержима — перегородки ломает, никого не подпускает, всё рвётся в один и тот же тёплый сарай у берега, давеча дитё едва не стоптал. А лейтенант заместо ответа грозится мужа выпороть — за дурное, вишь, содержание скота!

Обычная хозяйственная свара, думал я на ходу. Разберём.

У сарая уже стояла толпа. Изнутри неслись грохот, треск досок и визг — не поросячий, а какой-то загульный, с переливами. Хряк обнаружился при входе: здоровенный, пудов на восемь, он стоял, широко расставив ноги, и раскачивался, как матрос в увольнении. Глаза мутные, морда по уши в жидкой каше, и всей своей тушей он снова и снова наваливался в сторону дальних бочек — трое мужиков с жердями еле сдерживали. Походка у зверя была… знакомая. Где-то я такую видел. Каждую пятницу девяносто четвёртого года, возле каждого ларька.