Под покровом внешнего единства и благополучия все явственнее бурлило. Бурлило в самом СССР, бурлило и в странах Варшавского договора. «Не просто так Советский Союз ввел войска в Прагу, возвел Берлинскую стену, согласился с особым статусом Югославии», — Леонид Ильич снова и снова мысленно прогонял эту болезненную тему. Она пахла идеологическим пораженчеством и обнажала слабость советского строя.

Брежневу захотелось, чтобы Суходрев переводил слова канцлера бесконечно. Если бы Вилли обратился к нему от имени федерального правительства, Генсек бы его послал — заранее предупрежденный, именно так он решил для себя еще в Москве. Но Брандт преподнес это как личную просьбу. Не прислушаться к ней Брежнев не мог: слишком многое было поставлено на карту, но самое главное — сменить союзника на Западе будет нелегко, если вообще возможно. Генсек решил не лукавить.

— Вилли, — Брежнев мельком взглянул на петицию, — я видел эту бумагу. СССР ценит вклад советских немцев в восстановление страны после войны, их самоотверженный труд в тяжелые годы войны, которую, кстати, не мы развязали. Это честные, трудолюбивые, дисциплинированные граждане. Инженеры, колхозники, строители… Ты политик большой, масштабный и должен чувствовать государственную логику. Пойми меня правильно: дело ведь не только в немцах.

Брежнев подался вперед, открыто глядя в глаза собеседнику.

— Стоит мне сейчас приоткрыть эти ворота, Вилли, хотя бы на палец, — признался Леонид Ильич, — их снесет. Вслед за немцами попросятся остальные. Евреи потребуют свободный выезд в Израиль, прибалты начнут мутить воду, а за ними — и черт знает кто еще! Мы не можем превращать государственные границы Советского Союза в решето. Наше Политбюро этого не поймет, да и советский народ не одобрит. Идеологически это неприемлемо.

Брандт слушал внимательно, не перебивая, но взгляд его оставался полным решимости. Он не собирался отступать. Канцлер чувствовал: хотя советский лидер и упрямится, вчерашний инцидент на серпантине, где они едва не свернули себе шеи, создал между ними тонкую, очень личную нить мужского братства. Он не хотел спекулировать на чувстве вины, которую испытывал гость за последствия вчерашнего нарушения протокола. Тем не менее авария явно открывала дорогу для дополнительных уступок со стороны Москвы.

— Леонид, я понимаю твои внутренние сложности, — мягко ответил Брандт, убирая руку с петиции. — Но для нас это не вопрос геополитики. Это вопрос гуманитарный. Немецкое общественное мнение давит на меня. Если бы вы восстановили национальную автономию, мне было бы легче отбить мяч…