— Вилли, это невозможно, — вздохнул Брежнев. — Земли немецкой республики еще во время войны были разделены между соседними областями. Как ты себе представляешь: это можно открутить назад? Времена не те.

— Тогда позволь им вернуться на историческую родину, — твердо произнес канцлер. — Нам нужен компромисс.

Генсек тяжело вздохнул.

— Пусть принесут мне еще чашку чая, — попросил он.

Брандт сделал едва заметный жест рукой своим помощникам. Он означал: торопитесь медленно. Канцлер видел, что советскому другу надо дать время на принятие решения. Изучив порывистый характер Леонида Ильича, Брандт был уверен: даже вопреки мнению большинства в Политбюро, Генсек найдет правильный ответ.

Брежнев взял чашку со свежим чаем, сделал глоток и заговорщически посмотрел на Брандта.

— Хорошо, Вилли. Давай так, — тихо, почти конфиденциально произнес Брежнев. — Раздувать эту тему в прессе мы не дадим. Никаких громких заявлений, никаких официальных программ репатриации. Но… я дам личное указание Андропову, КГБ и ОВИРу. Мы начнем выпускать твоих немцев. Тихо. Небольшими группами. Сначала по паре десятков человек в месяц, потом — больше, под видом воссоединения семей. Вы со своей стороны не подведите их с документами, подтверждающими права родства. И чтобы без шума в газетах вроде: «Посмотрите, они бегут из СССР!» Договорились? Ты получаешь людей, я сохраняю лицо и порядок внутри страны.

Брандт облегченно выдохнул. Это была победа. Реальная, осязаемая победа его новой восточной политики.

— Это благородный шаг, Леонид. Я ценю его, — канцлер кивнул. — Мы обеспечим правильную тональность в СМИ. Никаких победных реляций.

— Смотри, тут твой кровный интерес! — заметил Генсек. — Если начнете использовать немецкую эмиграцию как оружие против нас, ручеек тут же иссякнет. И я сам, лично, поставлю в этом деле точку.

— Принимается, — Брандт с благодарностью посмотрел на собеседника. — Есть еще один деликатный момент. В Алма-Ате, Душанбе и других городах сейчас под арестом находятся активисты из числа советских немцев, которые организовывали эти письма и сбор подписей, — канцлер передал Генсеку список с фамилиями.

Брежнев недовольно поморщился.

— Леонид, они не диссиденты, — аккуратно продолжал Брандт. — Они не борются против советской власти, не распространяют антисоветскую пропаганду и не требуют свержения строя. Все, чего они хотели, — это уехать. Освободи их. Пусть эти уедут первыми, тихо, в самой первой группе. Для меня это важно.

Генсек обдумывал слова канцлера.

— Не получится, Вилли, — наконец нарушил молчание советский лидер. — Во всяком случае, не сразу.