Вот Рису, действительно был интересен новый рецепт, и на сиду он смотрел, точно на самого Апикия за кулинарным священнодействием.

Пока все отвлеклись, Эйлет тихонько спросила Анну Иоанновну про пассию наварха. Мол, почему не попросил для неё лавров победительницы?

Та в ответ только бровь вздёрнула.

— Это ты, агентесса, уже сама должна видеть. Потому что умный он, и одновременно даже хитрый. Все ж всё знают, и дом этой достойной вдовы, к которой Рис частит в гости, стоит отнюдь не на отшибе. Она-то, как раз, из немногих благородных, кто разделочным ножом не брезгует и гордится тем, как ловко с ним управляется. Детей в законном браке Бог не дал, мужа прибрал, с делом сама управляется — вот с неженатым навархом и сговорилась. Ему — дело молодое, ей вдовье. Там и симпатия появилась, потом любовь.

Эйлет медленно кивнула. Нынешний император начал заворачивать закон в сторону лютого ханжества, приправленного любовью к членовредительству. За банальную супружескую измену — не церковное покаяние или развод, а отрезание носа. Нос-то чем виноват⁈ У Феодосия и Юстиниана таких зверств не было, хотя сослать за аморальное поведение могли.

В случае Феодосия — вот как раз в Валентию и ссылали.

— А что касается приза — так не заслужила она лавры, это-то все видели. Зато награду попроще, среди лучших… Ну, можно поспорить, но в целом — заслужила. И вручила сида, не Рис. Ни ей, ни наварху — ни обиды, ни слухов. Никто не увидит ничего зазорного.

Тут Августина закончила возиться с рыбой. Раздельщицы привычно восприняли не пластанную, а аккуратно выпотрошенную — такую и сами делали, для варки. Сохранённые в тушах молоки и икра вызывали недоумение, их привыкли готовить отдельно. Зато на оставленные у некоторых рыбин жабры буквально пялились.

— Так делают кое-где на востоке, — сообщила Августина. — за них ещё и при подвешивании цеплять удобно.

Наконец, туши унесли. Какие в коптильню, какие замачивать в рассоле. Минута — и глухой рёв тубы возвестил окончание забавы. Люди принялись расходиться, и на их место, на склизкую от рыбьей крови набережную, бросились чайки.

После их пира да неизбежного в этих местах дождя, останутся чистенькие камни. Разве сами птицы нагадят.

* * *

Как только людей вокруг стало поменьше, Анна Иоанновна ухватила сиду под локоток и потащила в сторонку — к самым пирсам. Там чайки галдели, и подслушать разговор трудно. Разве по губам прочитать. Ну и Эйлет шагала рядом, потому слышала.

— Это хорошо, что ты сама с рыбой возилась, — сообщила Августине Анна Иоанновна. — Судить состязание может чужак, а на праздник зовут только своих. Но если ты по трубе взялась за нож — значит, почти своя. Друг коллегии или кандидат на вступление. Потому горсточка фоллов ценой в денарий, что тебе выдадут — это ни в коем случае не плата! Не бросай кошелёчек с фоллами в лицо тому, кто его тебе подаст. Это не попытка выставить тебя подёнщицей. Это подарок, скромный и простой, который раздают всем — чтоб подсластить праздник. Возьмёшь — можешь заходить в пиршественный сарай. Там на входе пару фоллов потребуют обратно — тоже проверка, кто действительно свой, ну или кандидат в свои, а кто презренный подёнщик. Кто зажимает два фолла, сразу становятся даже не плебеями… Плебей — это тут почти гордо, это просто самые младшие коллеги, а они могут и выслужиться, хоть до отцов и матерей коллегии. А подёнщики…