Алиев помолчал, буравя меня взглядом.

— Допустим. И что ты хочешь за это?

Я глубоко вздохнул.

— Когда-нибудь у меня вырастут дети. А сейчас мне нужны деньги. Вы предлагали пятьдесят тысяч за любую, самую незначительную информацию. Мне хватит этой суммы. Больше просить я не вправе. Дети — это святое.

— Хорошо. Если информация подтвердится, ты получишь свои деньги. — Он чуть повернул голову. — Перепишите его паспорт, узнайте, где живет.

Один из охранников подошел, я протянул паспорт. В нем стоял штамп о временной прописке в общежитии.

— Как тебя найти? — спросил парень, возвращая документ.

— Да я там, в общаге, живу, где прописан. Мне скрывать нечего.

— Ну смотри, — многозначительно протянул он.

— Отвезите его обратно на вокзал, — махнул рукой Алиев.

— Буду благодарен, — сказал я, вставая.

В машине мы ехали молча. Тишина в салоне «Крузака» была тяжелой, маслянистой — только двигатель мягко урчал где-то под капотом да шуршали по асфальту злые, колючие шипы. Я сидел на заднем сиденье, стараясь не отсвечивать, и чувствовал, как пот тонкой струйкой ползет под мышкой. Водитель, коренастый мужик с тяжелым затылком, изредка поглядывал на меня в зеркало заднего вида, но ничего не говорил.

Высадили меня у привокзальной площади, прямо возле облупленной бетонной стойки с расписанием. Я вышел, кивнул на прощание — коротко, дернуто, как кивнул бы истукан. Дверь «Крузака» тяжело бухнула, и машина укатила, сверкнув грязными подфарниками.

И тут меня начало колотить. Не просто трясти — колотить так, что зубы застучали в такт пульсу. Мелкая, противная дрожь бегала по телу, пальцы на руках похолодели и плохо слушались. Я засунул руки в карманы куртки и сжал их в кулаки, но это не помогло. Мысль была одна, и она билась в голове набатом: если бы эти обреки мне не поверили, если бы хоть на секунду усомнились, решили, что я вру, они бы меня… Я представил, как меня, живого еще, разбирают на кусочки, как мясник разделывает тушу. И никто бы не нашел. Никогда. Даже кости не собрали бы по округе.

Нужно было срочно успокоиться, заткнуть этот внутренний тремор. И тут я вспомнил — в торце серого пятиэтажного дома, что стоял чуть поодаль от вокзала, теплится желтым неоном маленькая забегаловка. Пивнушка или рюмочная, с мутными стеклами и обшарпанной дверью. Сто грамм и простая закуска — вещь, проверенная поколениями промерзших пассажиров и нервных транзитников.

Я зашел. В нос ударило густым, кисловатым духом дешевого табака, мокрого асфальта, принесенного на обуви, и пережаренного масла. В углу, под старой «тарелкой» телевизора, скучали двое местных. Я прошел к высокому столу у стойки. Заказал двести грамм водки — сразу полный граненый стакан, — котлету с серым хлебом и ложку горчицы для остроты. За пару присестов, почти не дыша, осушил стакан. Горячая, сочная котлета с хрустящей корочкой и мягким хлебом приятно отяжелили желудок. Водка обожгла горло и мягко разлилась внутри теплом. Мандраж немного поутих, руки перестали дрожать, и я почувствовал, как отпускает спину, которую до этого держал каменной струной.