— Идёмте, на этаже пусто, — позвал я развалившихся на лестничном пролёте сообщников.

Всего было четыре лестницы в разных концах здания, три из них было заблокировано, но четвёртый был открыт, по нему, как я понимаю, позднее эвакуировались все выжившие с этажа.

— Закройтесь тут, поужинайте, а я обследую верхние этажи и перенесу туда наши пожитки, — я притянул дверь, а Берта закрыла засов.

Выйдя на лестничную площадку, я поднял свой груз и продолжил подъём. Все двери на лестницы были заблокированы, здесь чувствовалась системность, кто-то в своё время взял небоскрёб под единый контроль и дал команду на блокировку лестниц. Это значит, что много кто из обитателей был жив и спустя недели с начала Апокалипсиса.

Любопытно…

Сотый и девяносто девятый этажи были отданы под телевидение. Тут были павильоны, оборудование, гримёрки и лишь незначительные следы борьбы с мертвяками. Здесь делали государственное телевидение, на манер Останкинской телебашни, антенны до сих пор в хорошем состоянии, я это ещё на подступах к городу заметил, это перспективно. В день Апокалипсиса в павильоне какой-то детской передачи на айнфах-дойч шли съёмки, реквизит в виде игрушек и больших букв хаотично разбросан, давно засохшая кровь повсюду, кости с как минимум четырьмя черепами…

А вот с девяносто восьмым и девяносто седьмым этажами повезло. Двери кто-то не очень серьёзно завалил шкафами, но открываются-то они наружу, поэтому мне всего лишь потребовалось перелезть через шкаф и всё, я внутри. Тут, судя по надписям, располагалось служебное жильё для германских специалистов, причём вход по карточкам, в лифтовом холе имелось КПП с камерами и автоматическими вратами, которые так и остались открытыми.

Здесь по-кладбищенски тихо, но интуиция подсказывала мне, что что-то тут нечисто.

Я снял АК74 с плеча и взял наизготовку. Прошёл к автоматическим дверям и понял, что насторожило мою интуицию: свежие следы в пыли. Часть следов от чьих-то ботинок, а часть от голых ступней. Это нехорошо. Это значит, что придётся пострелять…

Квартиры имели нумерацию от одного до пятидесяти, часть дверей открыта настежь, но что внутри не видно, пока я тут возился с грузами, на улице стало ещё темнее.

То есть из-за хреновой вулканической пыли у нас и так всё время темно, но ночью, когда даже какие-то намёки о солнечном свете исчезают, становится кромешно темно. А тут и так единственным источником света является мой мутный фонарик на груди, который постепенно начинает сдавать позиции. Надо было заменить батарейки…

— Р-р-р… — раздалось за спиной.