Я устроился за пустующий стол, выцыганил у Балашова лист бумаги (тот долго упирался, бумага всегда в большом дефиците, наконец, расщедрился на пол-листа) и взялся за творчество. Сначала всё пошло хорошо. Я размашисто начал:

«Нина! (подчеркнул) Передаю Вам Ваше, — сначала слово „ваше“ написал с маленькой буквы, потом подумал немного и исправил, — пальто».

Но дальше дело застопорилось. Мне казалось важным лаконично, буквально одним предложением выразить всю несправедливость нанесённой мне обиды, горькую досаду, уязвлённое чувство собственного достоинства, великодушие настоящего мужчины, который выше всяких там глупостей и дело своё выполнил — пальто нашёл, несмотря на грязные инсинуации. И вообще: мужчины не плачут, мужчины огорчаются. Хотелось, чтобы, прочитав записку, Нина тут же поняла, насколько она была неправа и раскаялась. И принесла это раскаяние мне — первая. А я бы мудро и слегка грустно улыбнулся и…

В этом месте мои фантазии нарушил Джексон. Он стоял с готовым свёртком и уже не первый раз, судя по всему, спрашивал у меня, не пора ли топать? И я дописал своё письмо так:

«Я сдержал своё слово и теперь исчезаю из Вашей жизни. Желаю счастья. — подумал маленько и приписал ещё несколько слов. — И научиться отличать правду от кривды».

Слово «кривда» мне очень понравилось — нетривиально звучит и небанальность автора хорошо демонстрирует. Но когда перечитал записку в целом, огорчился — вот так всегда: в замыслах великие идеи, а напишешь — суета какая-то и мелочь. Свернул листок, подсунул его под бинтовую перевязку и наказал Джексону беречь записку изо всех сил, если хочет остаться моим другом.

Я бы, наверное, тут же и перешёл к подробному инструктажу на предмет, как передать пальто, что сказать обязательно, а что не говорить ни в коем случае, но тут в кабинет робко зашёл какой-то посетитель, и Балашов откровенно обрадовался, что нас можно, наконец, вытурить без зазрения совести.

Пришлось переместиться в Женькин кабинет, где я и совершил свой нудный инструктаж. Женька слушал тоскливо мои указания, потом заявил:

— Я, честно говоря, надеялся, что приеду, а ты уже выздоровел и пребываешь в ясном уме. Ошибался, наивный! Тебя ещё больше забрало. Может всё-таки попробуешь посмотреть на вещи рационально? Ну не любовь это никакая, а капризное самолюбие. Пострадать тебе хочется…

Выстрелил свою речь Женька стремительно и, на всякий случай, отошёл. Понимал, что второй раз ему к этому разговору вернуться не получится. А я понимал, что со стороны моё поведение и выглядит именно как блажь. Только было мне на это абсолютно фиолетово. Но зря друг мой беспокоится, нападать на него я не собирался. Он был нужен мне живым и дееспособным.