Я не просто попала. Я еще и работу профукала… Возможно, единственную работу, на которую могла рассчитывать…

Спустя минут пятнадцать театраЛидованного представления с устрашением «курицы, идиотки и дуры» дверь пассажирского сидения джипяры распахивается. Борзые амбалы, видя это движение, вдруг резко становятся по струнке, словно бы маленькими и присмиревшими. Я вижу резко появляющееся на их лице раболепие с примесью страха и почтения. На всякий случай сама вжимаю голову в плечи и закрываю глаза…

Сквозь гул в ушах до меня доносится хрипловатый мужской баритон, явно обращенный не ко мне.

–Господа, спасибо за внимание. Извините за форс–мажор. Следующее заседание проведем очно,– видимо, вышедший на нас сейчас «Гудвин– Великий и Ужасный», был на конференц–коле, а теперь, устав простаивать на дороге, решил просто–напросто расправиться со мной отсечением башки, чтобы ничто более не мешало ему ехать дальше совершать свои грандиозные дела.

–Что за цирк на окраине Вселенной?– слышу теперь совсем рядом, невольно распахиваю глаза и с удивлением понимаю, что он обращается не ко мне, а к этим мужикам,– сколько еще мы будем куковать на дороге в этой заднице мира? Мне в центре нужно быть через десять минут у Иваныча!

–Так… это… Тимур Альбертович, автоинспекцию ждем, протокол составить и… Эта вон ноет, что денег нет… А кто будет покрывать ущерб?– слышится нелепо–оправдательное блеяние одного из амбалов. Второй вообще словно язык проглотил и только мычит. Может я и курица, но они точно два барана… Прям цирк-шапито. Или скорее контактный зоопарк…

С опаской кошусь на вышедшего. Высокий мужчина. Нет, не просто высокий, как вы подумали, а больше двух метров точно. Переводит на меня свой холодный жесткий взгляд. Если бы меня попросили найти графически–визуальное описание презрению и надменности, то я бы не задумываясь привела в пример глаза, которые сейчас изучают меня, словно бы я насекомое, а не человек.

– Кто такая?– спрашивает четко, повелительно. Так, что я автоматически вытягиваюсь по струнке и чеканю без запинки, словно бы всю жизнь маршировала на плацу.

–Катя Бестужева, двадцать семь лет.

Он удивленно всматривается в мое лицо и усмехается.

–Ну что, Катя Бестужева, двадцать семь лет, что мне с тобой делать? Ты хоть понимаешь, сколько мне теперь торчишь за аварию? Как долг отдавать будешь?

Я нервно сглатываю, отведя глаза и густо краснея, на что встречаю очередной смешок, уже коллективный.

– Ты что себе напридумывала? Сдалась ты мне... Себя в зеркале видела?

Я опускаю глаза в пол и смаргиваю слезы, которых, надеюсь, не видно за запотевшими очками, покрытыми каплями мокрого снега. Он прав, конечно, сама знаю, что не Моника Белуччи... Муж красноречиво объяснил, что думает обо мне перед тем, как уйти…