Но сегодня я и на самом деле возвращался домой. Тайно, только в сопровождении охраны. Тайна, разумеется, так себе, потому что я еще при подлете к Пулкову увидел из иллюминатора плотные серые цепи, состоящие из нескольких рядов солдат, а между ними — бронетранспортеры, окрашенные в зеленоватый цвет. А неподалеку — казачья сотня.

Не иначе, решили перестраховаться мои генералы с министрами, и оцепили все, что можно оцепить. Да тут минимум дивизия!

Во мне начал подниматься сгусток монаршего гнева. У нас что, на фронте людей избыток, если сюда дивизии подгоняют, да еще и с техникой? А казачки? Кутепову их что ли отдать? Пусть организует «сотню быстрого реагирования».

Но гнев, как поднялся, так и притих. На фронте, насколько я знал, и на самом деле затишье. Часть армий, за ненадобностью, отводят в тыл, на переформирование и на отдых. Пока, правда, демобилизацию не объявляли, но кое-кого из нижних чинов и возрастных офицеров уже можно отправлять домой. И им хорошо, и нам не нужно тратить лишние средства на содержание.

Французы уже ушли, оставив нам всю Галицию, немцы покидают, если еще не совсем покинули, свои польские территории, ну а у нас армии постепенно идут вперед. А ведь нужно уже принимать решение — идем мы дальше, чтобы установить флаг над Берлином, или возобновить переговоры и получить все то, что я и хотел получить?

Ладно, как говаривала незабвенная Скарлет: «Я подумаю над этим завтра». В крайнем случае — послезавтра. Приеду, увижу Соню, малость отдохну, а потом стану беседовать со своими министрами, устрою Военный совет. Послушаю мнение сведущих людей, оценю общую ситуацию, а потом и приму решение, как быть дальше.

Ну вот, наш самолет делает круг, заходя на посадку. Удар шасси о бетон. Сели.

А ведь еще этой ночью я только мечтал, что вернусь.

С безымянного аэродрома, в сопровождении пары истребителей, я вылетел в Россию. Не мудрствуя лукаво, прихватил с собой и капитана Вострецова, и штабс-капитана Недудко. А еще — девушку, которая несколько раз была монстром.

Анна хотела ехать в Минск, искать родителей, но пришлось ей сказать, что Минск пока подождет, а розыском ее родственников озаботятся специальные люди. Нет, пусть пока девушка залечивает душевные раны.

(Ну и присмотреться к ней нужно. Оценить, так сказать, уровень воздействия на девушку.)

Капитана со штабс-капитаном беру к себе. И пусть Ефимовский, а хоть бы и Толбухин ворчат (про себя, вслух не скажут), но верные люди мне в охране нужны.

Мой верный Семен Пегов, укорявший себя за «потерю государя», наконец-то вздохнул спокойно. Вот уж теперь-то я никуда не денусь от его взора.