Он сжал челюсть. Легко. Едва заметно. Но я увидела.

— Имела. Я виноват, что…

— Не продолжай.

Я подняла ладонь.

— Пожалуйста, не надо вот этих ваших мужских заходов на территорию вины. Вы все в такие моменты говорите одним и тем же голосом. Будто закончили одну и ту же школу эмоциональной бухгалтерии. «Я виноват». «Я не хотел». «Так получилось». «Ты достойна лучшего». И все это звучит так, словно вы не сердце человеку выломали, а случайно задержали доставку мебели.

Андрей молчал.

Я ненавидела, когда он молчал.

Это был его фирменный способ оставаться выше схватки. В любой ссоре я рано или поздно превращалась в нечто пламенное, красное и плохо управляемое, а он стоял напротив, как чертов дорогой холодильник с интеллектом — ровный, холодный, красивый и совершенно не приспособленный для объятий.

И самое унизительное — я когда-то любила его именно таким.

Не потому, что мне нравилось страдать, нет. Просто рядом с ним создавалось ощущение надежности. Будто пока он держит мир за шкирку, ничего плохого случиться не может. Я была дура, конечно. Очень влюбленная, очень счастливая дура.

Оказалось, плохое может случиться как раз в тот момент, когда твой личный бог порядка решает, что тебя больше не нужно вписывать в систему координат.

— Все, — сказала я. — Магазин закрыт. Разговор окончен.

Я обошла кассу и направилась к двери с тем видом, с каким королевы в старых фильмах шли на казнь: спина прямая, лицо гордое, внутри паника и желание кого-нибудь укусить.

Андрей не попытался схватить меня за руку. Не встал на пути. Он просто сказал:

— У тебя отец в больнице.

Я остановилась так резко, что каблук ботинка скрипнул по полу.

Мир не рухнул. Нет. Он просто на секунду выключился. Как будто кто-то выдернул вилку из реальности, а потом воткнул обратно слишком резко.

Я медленно обернулась.

— Что?

И вот теперь на его лице не осталось ничего от прежней собранности. Ни одной защитной маски. Только усталость. И что-то еще. Такое тяжелое, как мокрый снег, оседающий на плечи.

— Он в кардиологии, — сказал Андрей. — Второй день.

Я смотрела на него и не понимала. То есть слова были знакомые. Все до единого. «Отец». «Больница». «Второй день». Но складываться в смысл они отказывались. Наверное, так мозг защищает человека: не дает впустить в себя катастрофу целиком, подает ее маленькими порциями, как плохой официант — по капле, чтобы ты успевал захлебываться.

— Откуда ты… — начала я и тут же осеклась.

Конечно, откуда.

Глупый вопрос.

Андрей знал про меня больше, чем любой человек на этой планете. И хотя последние три года мы друг другу не звонили, не писали и вообще изображали, что прекрасно существуем отдельно, связи, как выяснилось, все равно где-то оставались. Тонкие, невидимые, мерзкие. Как паутина в углу, которую не замечаешь, пока не вляпаешься лицом.